Было также юридически оформлено усыновление Октавиана в куриатных комициях, чему противился в свое время Антоний. Теперь наш герой стал официально носить имя своего приемного отца.
На первых же заседаниях после избрания консулов сенат отменил свое прежнее постановление о признании Долабеллы врагом народа. Впрочем, ему это уже было ни к чему, потому что Гай Кассий захватил Лаодикею, и Долабелла, чтобы не достаться сопернику живым, приказал солдату своей охраны отрубить себе голову. Так погиб один из самых одиозных политиков того времени. Он происходил из древнего рода Корнелиев, отличался непомерным честолюбием и менял свои политические убеждения, не задумываясь, в соответствии с обстановкой. Сначала он воевал на стороне Цезаря против Помпея, затем, в сорок седьмом году, возглавил восстание рабов и плебеев, но его разбил Антоний. Цезарь простил его, сделал, несмотря на его молодой возраст, консулом, но после мартовских ид Долабелла провозгласил себя сторонником республиканцев. Затем снова стал цезарианцем, получил в управление Сирию и воевал против Кассия и Брута.
Вскоре слетела с плеч голова еще одного заговорщика, Децима Брута. Он оказался в безвыходном положении, когда выступивший ему на подмогу из Испании по приказу сената с двумя легионами Азиний Поллион, а также другой полководец Планк, узнавшие о событиях в Риме, примкнули к цезарианцам. У Децима Брута были слабые, из новобранцев, легионы, не способные противостоять численно превосходящим силам под руководством Лепида и Антония. Поэтому он решил двинуться в Македонию на соединение с Марком Брутом. Но по пути воины покинули своего полководца. Сперва новобранцы, а потом и ветераны. Децим переоделся в галльскую одежду и с десятью всего товарищами двинулся через Альпы. Он хорошо знал местный язык, потому что долгое время воевал здесь с Цезарем. Но его схватили галлы и отправили гонцов к Антонию, который приказал им доставить голову соперника. Во время казни он вел себя не как доблестный воин, для которого смерть является частью его профессии: плакал, умолял пощадить и оттягивал свою кончину как только мог. Когда его все же принудили подставить шею, Децим со слезами произнес: «Сейчас, сейчас, через одну минуту даю голову на отсечение!»
Под командованием Антония и Лепида оказалась внушительная военная сила из 17 легионов и 10 000 конницы. У нашего героя было меньше – 11 легионов. Но развязывать междоусобицу они не собирались. Главная причина состояла в том, что на Востоке Брут и Кассий собрали столь же мощную армию и легко могли воспользоваться ситуацией, если в Италии будет развязана очередная гражданская война. К тому же ветераны Цезаря, служившие теперь как у Антония, так у Октавиана, не хотели проливать кровь друг друга. Поэтому, как и намекал в свое время дальновидный Антоний, созрела идея триумвирата.
Антоний, Лепид и Октавиан встретились на маленьком речном островке под Бононией (нынешняя Болонья). По сооруженному мостику первым туда прошел Лепид и, убедившись, что засады нет, махнул плащом. Все трое были без охраны и оружия. Совещание длилось три дня, и триумвиры договорились о пятилетнем соглашении, по которому они являются верховными правителями государства с правом назначать сенаторов и прочих должностных лиц, чеканить монету и быть верховными судьями без права апелляции. В ближайшей перспективе Лепид получал консульство на сорок второй год, а Антоний и Октавиан отправлялись на Восток, где Брут и Кассий, имея материальные и человеческие ресурсы, наращивали силы. Эти так называемые республиканцы вели себя там как цари, и даже чеканили монеты со своим изображением. Сразу после переговоров, когда Октавиан шел к своей палатке, два ворона попытались согнать с нее орла, но он растерзал обоих. Это было для нашего героя добрым предвестием, однако до его реального воплощения предстоял долгий и кровавый путь.
Новые триумвиры не пошли по стопам Цезаря, исповедовавшего принцип амнистии для соотечественников, участвовавших в гражданской войне на противной стороне. Эта политика милосердия привела к мартовским идам, когда прощенные Цезарем помпеянцы «отблагодарили» его за это хорошо отточенными кинжалами. Обжегшись на молоке, говорят, дуют на воду. Методы Суллы были надежнее, и поэтому уже в Болонье были составлены первые проскрипционные списки. Участники соглашения не щадили даже своих близких родственников: Лепид внес в список родного брата Павла, а Антоний своего дядю Луция лишь за то, что они под влиянием демагогических выступлений Цицерона голосовали в сенате за признание Антония и Лепида врагами народа.
В числе первых был и великий оратор. Говорят, что наш герой не хотел его смерти и лишь на третий день переговоров уступил нажиму Антония и согласился внести Цицерона в списки. Впрочем, проверить это не представлялось возможным даже современникам и древним историкам, потому что совещание проходило без свидетелей, между тремя парами глаз.
Аппиан пишет, что во время этих событий «в Риме происходили многочисленные грозные чудеса и знамения»: по форуму бегали волки, новорожденный ребенок стал говорить, статуи богов покрывались кровавым потом, слышалось бряцание оружие, молнии поражали храмы и так далее.
Были эти знамения в действительности или это обычный для античных историков мифологический подтекст реальных событий, сказать сейчас невозможно, но то, что вскоре в столице в образе хищных волков появились бряцающие оружием солдаты и стали вершить казни, это факт. Аппиан рисует яркие картины этой жестокой карательной кампании, когда приговоренных в первую очередь выдавали дети, хотевшие поскорей завладеть наследством, затем рабы и вольноотпущенники и лишь в последнюю очередь мужей своих выдавали жены. И здесь невозможно не согласиться с Плутархом, писавшим о триумвирах, развязавших эту кровавую вакханалию, что «они лишились от бешеной злобы способности мыслить по-человечески или, лучше сказать, показали, что нет зверя свирепее человека, совмещающего в себе дурные страсти и власть». Мотивируя обнародование списков людей, повергавшихся ограблению и казни, они говорили в манифесте, что это для того, чтобы раздраженные воины, которым «было дано утешение», не убивали невинных. Но солдаты зачастую «тешились» и над невинными, а внесенных в список отпускали на свободу, если те платили больше. Раб, выдавший господина, получал сорок тысяч сестерциев. У Аппиана описаны десятки историй, когда рабы становились в буквальном смысле хозяевами положения и не гнушались ничем, чтобы получить Иудину плату. Но приведены также примеры того, как жены спасали своих мужей, откупаясь драгоценностями и пряча их под крышей, как рабы переодевались своими хозяевами и гибли вместо них. Конечно, от этих репрессий бежали на Сицилию под крыло к Сексту Помпею или на Восток к Бруту и Кассию. Но лиц высшего сословия, сенаторов и всадников, погибло, по Аппиану, не так много, всего триста человек. Плутарх в жизнеописании Антония приводит ту же цифру, зато в биографиях Брута и Цицерона называет меньшую – двести человек. Так что к цифрам античных историков следует относиться осторожно. Наш герой во время этой вакханалии также совершал жестокие поступки, и в жизнеописании Августа Светоний приводит много имен, пострадавших непосредственно от его рук. В частности, претору Квинту Галлию, заподозренному в покушении на него, потому что пришел к нему для приветствия с мечом под одеждой (Светоний пишет, что под одеждой были таблички для письма, а не меч), он выколол глаза, затем страдальца пытали и казнили. Впрочем, Август это отрицал и говорил, что Галлия всего лишь посадили в тюрьму, а затем выслали из столицы, и погиб он при кораблекрушении. Также Октавиан якобы вносил в списки владельцев коринфских ваз, которые коллекционировал. Во всяком случае, Светоний утверждает, что в период репрессий на его статуе появилась надпись: «Отец мой ростовщик, а сам я вазовщик».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
