— Не угодно ли вам, сударь, чтобы я сходил за ними? — осведомился с сильным немецким акцентом блондин лет пятидесяти-пятидесяти пяти.
— Благодарю вас, господин Вебер, — сухо ответил человек с острым, как у лисицы, лицом. — Вам пришлось бы идти очень далеко, а в это время вы можете понадобиться королеве.
— Королеве?! При чем тут королева? — спрашивали люди вокруг, рассматривая блондина.
— При том, что гражданин Вебер — камердинер королевы и, вероятно, по поручению ее величества пришел выяснить, что тут происходит. Если я ошибся и ваша фамилия не Вебер, тогда назовите себя. Моя фамилия, например, Шометт, я студент-медик, живу на улице Мазарини, в доме девять. Пусть каждый, как и я, назовет себя, и мы узнаем, с кем имеем дело — с друзьями или врагами.
— Да, верно, пусть каждый представится, — сказал мужчина лет тридцати, с черной бородой и мужественным лицом. — Я Брюн, типографский рабочий (если бы ему была известна его судьба, он мог бы прибавить слова «будущий маршал Франции»).
— А если вам потребуется напечатать петицию, то перед вами Моморо, типограф свободы.
— Я Эбер, писатель, живу на улице Мирабо.
Со всех сторон слышалось:
— Я — Фабр д’Эглантин, я — Майяр, я — Андриё, я — Жире-Дюпре, я — Изабе, я — Руссо, я — Сержан.
После этих уже известных фамилий или тех, кому еще предстояло прославиться, посыпался настоящий град имен; в громком гуле голосов едва можно было расслышать: Ренуар, Лагард, Моро, Анрио, Ташеро, Давид.
Когда улегся этот своеобразный вихрь имен, Вебера и след простыл.
— Господин Робер, — обратился я к человеку, предлагавшему составить петицию, — мне нужно пойти вон в тот трактир, где я надеюсь найти своих знакомых. Оттуда я зайду к бакалейщику и принесу вам все необходимое для письма.
Потом я повернулся к метру Дюпле:
— Следите за мной, хозяин. Если, как мне кажется, наши дамы там, вдалеке, я махну вам платком.
И, перепрыгивая через несколько ступенек, я сбежал вниз по лестнице алтаря отечества. Я не ошибся: это шла г-жа Дюпле с дочерьми. Не задерживаясь, я сообщил им, что здесь метр Дюпле, и посоветовал подойти к алтарю отечества, чтобы избавить хозяина от лишней ходьбы, после чего зашел в лавку бакалейщика, где купил три стопки бумаги, рассчитав, что если даже петиция уместится на одной странице, то подписей будет сотни полторы; к бумаге я присовокупил пузырек чернил и связку остро очинённых перьев.
На обратном пути я встретил метра Дюпле и его домочадцев. Семейство воссоединилось, и мой хозяин, уверенный в том, что дело не обойдется без серьезного столкновения, уводил семью с Марсова поля самым коротким путем, то есть мимо Дома инвалидов.
Мы условились, что, если произойдет нечто серьезное, я вернусь домой и обо всем их уведомлю.
После этого я поспешил к алтарю отечества, где меня с нетерпением ждали.
Я уже упоминал Робера и мадемуазель Керальо. Хотя сегодня из истории Революции известно очень многое, мало кто знает, что именно эта чета патриотов приняла весьма деятельное участие в том страшном дне 17 июля, который одним ударом сразил абсолютную монархию (он должен был ее восстановить) и монархию конституционную (он должен был ее поддержать); тот день, когда должны были уничтожить якобинцев, наоборот, вдохнул в них новые силы.
Робер, как я уже писал, был полный мужчина лет сорока-сорока пяти; член Клуба кордельеров, он напрасно искал глазами кого-нибудь их своих видных собратьев. Либо случайно, либо предчувствуя горячий денек, все знаменитые кордельеры попрятались кто куда.
В субботу вечером Дантон совершил прогулку в Булонском лесу, откуда отправился в Фонтене, где жил его тесть, торговец лимонадом; почти одновременно с ним из Парижа вместе с Камиллом Демуленом и Фрероном уехал Лежандр; они договорились встретиться с Дантоном в Фонтене и там вместе поужинать.
Поэтому на плечи Робера ложилась большая ответственность; он один, или почти один, представлял Клуб кордельеров. Сразу скажем, что Робер доблестно вышел из этого положения.
Якобинский клуб был выведен из игры, так как Сантер от имени Общества друзей Конституции отозвал петицию.
Жена Робера, мадемуазель Керальо, была очень энергичной особой небольшого роста, очень веселой и очень образованной, даже педантичной. По происхождению бретонка, она была дочерью кавалера ордена Святого Людовика, носившего имя Гинеман де Керальо. Будучи инспектором военных училищ Франции, он, проверяя школу в Бриене, дал весьма лестную оценку одному молодому корсиканцу по фамилии Бонапарт, прославившемуся позднее под именем Наполеона. Жалованья инспектора на содержание семьи не хватало, и он делал переводы, писал для «Меркурия» и «Журнала ученых». Дочь помогала отцу чем могла, так же как и Мадлен Флиппон, позднее ставшая г-жой Ролан, помогала своему. В восемнадцать лет мадемуазель Керальо написала роман «Аделаида», потом большой серьезный труд «История Елизаветы»; в конце концов, она вышла замуж за Робера, большого друга Камилла Демулена, но заклятого врага Лафайета; Робер был автором книги, озаглавленной «Республиканизм, примененный к Франции». Не меньшая патриотка, чем ее супруг, г-жа Робер пришла на Марсово поле, чтобы заодно с ним поставить подпись под петицией, где провозглашалось, что Франция не признает ни Людовика XVI, ни любого другого монарха; однако, поняв, что эта петиция от нее ускользнула, она первая сказала мужу, что необходимо составить новую.
Вот почему, когда я принес перья, бумагу и чернила, она взяла все это у меня из рук с такой очаровательной живостью, что поистине оставалось только ее поблагодарить; потом, дав перо мужу, явно не искушенному в такого рода сочинительстве, сказала:
— Пиши, я буду диктовать.
И под гром рукоплесканий, она — с одними людьми переглядываясь, другим задавая вопросы, — стала четко, словами, идущими из глубины души и иногда очень красноречивыми, диктовать требование об отрешении короля, что одновременно представляло собой ясное, неопровержимое обвинение против монархии.
Меньше чем за час петиция была составлена и хорошо написана. Робер, писавший петицию, первым поставил свою подпись, потом передал перо соседу. Каждому хотелось побыстрее получить перо. У меня их была целая связка, и я роздал все перья; затем, поскольку потребовалось бы слишком много времени, чтобы ставить подписи по очереди — ведь собралось около тысячи человек, а люди подходили со всех сторон, — мне пришла в голову мысль раздать все три стопки бумаги: на одном листе могло разместиться двести подписей.
Разумеется, Национальному собранию донесли — может быть, это сделал Вебер — о том, что происходит на Марсовом поле. Положение складывалось трудное: если народ отменит декреты Собрания, оно перестанет быть первой властью в государстве, и произойдет это в условиях, когда решаются судьбы страны. Медлить было нельзя; следовало разогнать скопление народа, уничтожить петицию, тем более что толпа становилась все многочисленнее, хотя люди прибывали не со стороны Парижа — там объявили, что появление на Марсовом поле будет рассматриваться как акт неповиновения властям, — а из деревень Исси, Вожирар, Севр, Сен-Клу, Булонь, откуда, зная, что собрание на Марсовом поле разрешено, но не зная об отмене этого распоряжения, стекались сюда как на праздник.
