том, что мысленно желаю ему неудачи. Правда, вслед за этим меня мучили угрызения совести, я упрекала себя в том, что я дрянная и не люблю Элека так, как следовало бы любить.
Вдруг я услышала визг собаки и выбежала в кухню.
Муж за ошейник тащил пса в кухню и кричал на него. Животное отчаянно упиралось, но ноги его скользили по цементному полу. Тявкать пес не осмеливался, только скулил.
На алюминиевой кастрюльке крышки уже не было. В кипящей воде плавало яйцо. Элек зажал пса между ног, одной рукой раскрыл ему пасть, а другой выхватил из кастрюльки яйцо и сунул в рот животного.
— Возьми! Ешь! — кричал Элек и обеими руками сжимал псу пасть.
Собака ненавидящими, налитыми кровью глазами смотрела на хозяина, мотала головой, царапала пол когтями, пыталась освободиться и не могла.
— Ешь! Ешь теперь!
Я хотела закричать, зарыдать, хотела зажать уши ладонями, чтобы не слышать отчаянного визга животного. Перед глазами у меня появилось большое белое яйцо, ослепительно белое, которое до нестерпимой боли жгло во рту. И больше я ничего не помню.
Глава одиннадцатая
Элек Варью время от времени подходил к костру и поправлял дрова. Ветки трещали, огонь жадно пожирал их, то обволакивая дымом, то охватывая пламенем.
Старый друг Элека, Петер, сидел в тени вишни в низком плетеном кресле. Лица его не было видно. На нем была клетчатая рубашка с короткими рукавами, по-юношески тонкие руки в свете костра отливали бронзой, кресло временами чуть слышно поскрипывало под ним.
Рядом с костром в шезлонге сидела Ольга, наклонившись к огню. Ее встревоженное, освещенное желто-кровавым светом огня лицо казалось очень красивым. В полумраке мягко обрисовывались ее ноги, талия, руки.
Четвертой была девушка, сестра Элека Варью. Передавая бокал с вином, она наклонилась над Петером и слегка коснулась полной грудью его головы; сквозь тонкую шелковую блузку она почувствовала прикосновение волос Петера. Ей стало щекотно, и она улыбнулась, но только чуть-чуть, и можно было понять, что улыбка эта служила как приглашение выпить.
Петер машинально поблагодарил за подношение и посмотрел на Ольгу, которая, несмотря на полумрак, почувствовала этот взгляд и неожиданно откинулась на спинку шезлонга, закинув левую руку за голову.
У девушки, подававшей бокалы с вином, были такие голубые глаза, что их голубизну не мог приглушить даже желтый свет костра.
Ольга подняла голову и спросила меня:
— Петер, ты останешься у нас ночевать?
— Пока еще не знаю.
— Оставайся, старина! — сказал Элек. — Все равно дома тебя никто не ждет.
— Это верно.
Стоявшая сбоку девушка заметила:
— В субботу вечером столько пассажиров, придется всю дорогу стоять в электричке.
— Маргит! — обратилась Ольга к девушке. — Накинь на себя что-нибудь. Свежо!
— Мне не холодно, — покачала головой девушка. Длинные светлые волосы ее сбили с вишни на землю несколько сухих красно-коричневых листьев.
— Замерзнешь.
— Это у костра-то? Мне тепло.
— И все-таки лучше одеться.
Девушка, прикрыв полными руками грудь, засмеялась и побежала в кухню.
— Подбрось дров в огонь, — попросила Ольга мужа.
— Только что подбрасывал.
— Ну положи еще!
— Зачем? Пока хватит.
— Положи, посмотрим на огонь.
— Ну и сентиментальна же ты, ей-богу. — Он подбросил несколько веток в костер.
— Огонь — это так красиво, — мягко произнесла Ольга, глядя не отрываясь на языки пламени.
Я поднял взгляд на Ольгу и увидел над ее хрупкой фигуркой светящийся пульсирующий нимб.
Ольга… Вот и встреча после столь долгого моего отсутствия. Сидя в тюрьме, я всегда думал о ней; думал каждое утро в течение трех долгих лет, просыпался с ее именем на устах и с ее именем засыпал. Имя ее было для меня равносильно молитве, равносильно имени святой Марии для католиков, оно обрело надо мною какую-то необъяснимую магическую силу, и я сочинял в ее честь песни, хоровые произведения, разумеется все это мысленно, Так как в камере у меня не было ни нотной бумаги, ни даже карандаша.
Я ничего не знал о ней, даже не предполагал, как сложилась ее жизнь. Элек, когда меня арестовали, еще не развелся с Анной, а поскольку она была беременна, то я и думать не смел, что Элек способен бросить ее в таком положении. Я остерегал Ольгу от Элека, очень даже остерегал, скорее всего потому, что не верил в то, что Элек (я его хорошо знал), завлекая Ольгу, берет на себя какую-то ответственность за нее. Я просто боялся за Ольгу, в самом деле боялся, а не просто ревновал.
— Прошу, старина! — Элек поднес мне большую металлическую сигаретницу, но, опомнившись, попросил прощения: — Ох, я совсем забыл, что ты бросил курить.
— У меня были для этого все возможности.
— Сколько же ты просидел? — спросил он, взяв из костра горящую ветку и прикуривая от нее.
— Почти три года. Ровно тридцать пять месяцев.
— Разумеется, после реабилитации тебя восстановят на твоей работе?
— Да.
— А почему ты сразу же не попросил работу в Пеште? Тебе наверняка дали бы.
— Мне нечто большее предлагали.
— Тогда почему же ты не согласился переехать в Пешт? — спросила Ольга.
Я допил вино из бокала, а уж потом ответил:
— Потому, что я хотел жить там, где жил до этого. — Я поставил бокал на стол рядом с сигаретницей.
— Да, старина, то, что случилось с тобой, настоящее свинство.
— Все это уже позади.
— Я сразу же хотел тогда уйти из газеты, но меня не отпустили. Как раз в то время началась моя семейная катавасия, развод и все остальное.
Я понимал бестактность своего вопроса, но все же спросил:
— А Анна? Что стало с Анной?
Элек смущенно пожал плечами.
— Работает учительницей где-то в Задунайском крае, — ответила вместо Элека Ольга.
— В Задунайском крае? — удивился я.
— Поехала за своим отцом. Он работает, кажется, в Кестхейе. Ночным сторожем или чем-то в этом роде.
— Знаешь, закон, изданный против кулаков, был строг, — начал объяснять мне Элек, — из него многое что вытекало. Старику посоветовали уехать из родных мест, другие тоже так сделали. Я же по рукам и ногам был так связан партийной дисциплиной, что ничем не мог помочь старику. Представь себя на моем месте! В газете я был фигурой.
Он начал оправдывать свое тогдашнее поведение, словно фокусник манипулировал словами и фразами и, быть может, думал, что это ему великолепно удается.
Я наблюдал за выражением его лица. Загорелое, оно при свете костра казалось совсем коричневым. Беспокойно бегали глаза, беспокойно двигались влажные губы. Это лицо чем-то напоминало резиновую маску.
— Почему ты мне сейчас об этом рассказываешь? — спросил я.
Он уперся
