– Пожалуйста, помолчи! – крикнула Кади, напугав их обеих.
Ранджу фыркнула и поднялась. Она вошла в спальню и захлопнула дверь. Но Кади больше не заботила их хрупкая дружба; все, что имело значение, – эти фотографии.
Глубоко вздохнув, она дважды щелкнула по папке и добралась до серии файлов, в заголовках которых были только цифры. Она щелкнула первый. Как только файл открылся на экране, ей пришлось закрыть глаза, чтобы пощадить сердце. Хотя Ли оказалась права, изображение было низкого качества, даже пикселизированные контуры лица ее брата, его глаза, его подбородок потрясли Кади до глубины души. Видеть его живым, знать, что это его последние мгновения, все это делало темный и дрянной образ похожим на полуденное солнце, слишком яркое, чтобы вынести. Но она заставила себя быть сильной.
Людям приходилось опознавать тела близких. Они должны были выдерживать подобное, чтобы убедиться, что справедливость восторжествовала.
Кади снова сосредоточилась на изображении. Только Эрик смотрел в камеру. Он обнимал Прокоп, стоявшую спиной к камере, положив подбородок ей на плечо.
Эрик умел чудесно обнимать, его медвежьи объятия поднимали Кади в воздух, и она никогда больше не почувствует их снова. Глядя на фотографию, она чувствовала только зависть, которая сдерживала горе; она ревновала, что его последняя нежность была потрачена впустую на эту злую женщину.
Интересно, какую ложь сказала Прокоп Эрику, чтобы он впустил ее и удостоил прощением? Может, она сказала ему, что собирается сдаться. И в своей доброте он доверился ей и впустил в последний раз. Рука Кади дрожала, когда она щелкнула по следующему файлу. Второе изображение накладывалось на предыдущее, как игральная карта. На этом снимке Эрик и Микаэла смотрели друг на друга в профиль. Хотя они стояли не очень близко друг к другу, близость была очевидна; она касалась его лба, возможно, убирая волосы. Но снова вертикальные кромки окна не давали рассмотреть черты лица Прокоп. Были видны только ее руки и светлые волосы до плеч. На следующих нескольких снимках Прокоп почти не появлялась в кадре; она сидела на краю кровати Эрика, видны были только ее ноги. Однако, листая серию, Кади могла сказать, что Эрик был зол. Было похоже на анимацию с остановкой движения, когда он перемещался из стороны в сторону кадра, расхаживая, жестикулируя. Наконец Прокоп снова появилась, только опять спиной к камере. Хотя выглядело, словно она приближается, тянется к нему, а Эрик ее отталкивает.
Оставалось одно нераскрытое изображение, последняя карта, которую нужно было сдать. Кади перевела курсор на последний файл и обнаружила, что колеблется. Ей хотелось увидеть что-нибудь такое, что безвозвратно заклеймило бы Прокоп, но это на кадре могло оказаться что-то обратное, что Кади не понравится.
Независимо от того, насколько ясно ее разум произносил эти слова, сердцу не нравился этот звук, резкий, жестяной и истинный: Кади хотела увидеть, что Эрика столкнули. Не только потому, что это подтвердит вину Прокоп и оправдает Эрика, но и потому, что оправдает ее саму.
Кади открыла изображение, и у нее отвисла челюсть. Увиденное было хуже, чем она могла себе представить. Эрика никто не толкнул; его расплывчатая темная фигура без помех наполовину высунулась из окна. Ее ужаснуло лицо за его спиной. Женщина тоже была размыта в движении, но не для того, чтобы толкнуть его, а чтобы остановить. Кади видела, потому что лицо женщины выражало страдание, а не гнев, в этом она не сомневалась.
Личность женщины не узнал бы никто, кроме ее собственной дочери.
Глава 59
Ее мать.
Кади пересекла Масс-авеню на красный и не вздрогнула, когда водитель нажал на клаксон. Ожидая увидеть на фотографиях Микаэлу Прокоп, Кади сначала не узнала мать, но правда была очевидна на каждом снимке. Ростом она была слишком мала, чтобы быть Прокоп на первом изображении. И этот жест – убрать волосы со лба, – сколько раз Кади чувствовала те же самые кончики пальцев на своем лбу? И все же это было непостижимо.
Единственной мыслью, более ужасной, чем то, что ее брат покончил с собой, была мысль, что ее мать видела собственными глазами, как он это делает.
Кади миновала железнодорожную станцию. Как она сейчас мечтала о поезде Роберта в никуда, но время было неотвратимо, и она вступила в момент необратимого знания. Тем самым она сделала постоянство самой извращенной альтернативной реальностью из всех возможных. Теперь ни у кого из них не было шанса на спасение. Кади не отомстит за брата, покончив с Прокоп, каракулей параноика-студента будет недостаточно, чтобы ее осудить, а Кади своим безрассудным поведением разрушила доверие к себе. Прокоп не убивала Эрика, но она использовала его, травила в самые слабые моменты, и ей это сойдет с рук, – Кади нашла способ подвести брата даже в смерти.
Неужели Кади узнала об этом последней? Неужели оба ее родителя держат это в секрете от нее, позволяя тонуть в одиночестве? Или ее мать скрывает все даже от отца?
Была какая-то нездоровая кармическая справедливость, что, нанимая Ли, отец непреднамеренно заплатил за то, чтобы она запечатлела на пленке худший момент их жизни. Она больше не узнавала этих людей, даже саму себя.
Но сердце ее разрывалось: всего на один день Кади позволила себе поверить, что Эрик не хотел их покидать, что он стал чьей-то жертвой. Это не облегчало боль от потери брата, но в этом горе было что-то мягкое, за что можно было держаться.
Голая правда была иной. Эрик не был убит. Он покончил с собой на глазах у их матери. Кади, не останавливаясь, прошла по улице, ведущей к отелю матери.
Она больше не искала правильных ответов, их не осталось. Кади бросилась бежать, хотя почти не чувствовала ног. Она парила над собой и смотрела, как ее безмозглое тело мчится вниз к реке, как и в прошлый раз, только теперь буря бушевала внутри нее, и впереди не было никакого укрытия. Не осталось ни места, ни человека, на которого она могла бы положиться; даже собственное сердце, разум, интуиция сбили ее с истинного пути.
Она остановилась у подножия Леверетт-Тауэрс. Старое общежитие Эрика было одним из немногих высотных зданий в кампусе. Почти в каждом окне горел свет, оно походило на оживленный улей. Оно было полно студентов, которые разговаривали, учились, занимались сексом, жили своей жизнью, не обращая внимания на то, что кто-то когда-то жил в такой же комнате, как и они, в чистом мучении.
Вот как работает непостоянное время. Для некоторых оно состоит из минут, нанизанных, как жемчужины, прямо и ровно, двигаясь только вперед. Для других, таких как Кади, время было веревкой, в которой прошлое и настоящее переплетались, складывались пополам и обвивались вокруг шеи. Когда один студент вышел из передней двери ближайшей башни, Кади проскользнула внутрь. Она направилась к лифту, но когда стальные двери открылись, оттуда выскочили еще три студента, шумные и смеющиеся. Кади попятилась с их пути.
В двенадцатиэтажной башне со множеством комнат она никогда не будет в лифте одна. Кади резко свернула налево, к лестнице.
Лестничная клетка была пуста, отлитая из некрашеного бетона, освещенная на каждой площадке единственной люминесцентной лампой в клетке. Поднимаясь по ступеням, она отмечала галочкой все, что пошло не так.
Никос ее обманул. Прокоп от нее ускользнула. Мать ей солгала.
Она подумала о самоотверженной молодой матери, отдавшей последнюю частичку своего сердца за сына. Блестящем молодом человеке, который мечтал о развитии науки, но вместо этого обрушил на человечество бич. Парне, которого она любила, чье спасение оказалось эпицентром бури.
Кади оплакивала их всех: Билху, Роберта, Уита и Эрика. Все всегда касалось Эрика. Оплакивала за всю несправедливость, которую они перенесли, за неправедные руки, с которыми они связались, за недостатки семьи и школы, общества и нации, за весь их блестящий потерянный потенциал.
Каждый пролет был разделен на две секции, огибающие друг друга без единого окна. Напряжение, усталость, ощущение бесполезного кружения – на этот раз ее тело было в согласии с разумом. Мышцы дрожали, свитер прилипал к спине, дыхание было прерывистым и хриплым, но Кади не замедляла шаг. Боль в ногах принесла ей удовлетворение от самобичевания. Она подтянулась к перилам, ее влажная ладонь скрипнула по трубе. Каждый шаг приносил свою горькую правду. У них был ритм, похожий на барабанный бой.
