Однако — скорее «поздно», чем «рано». Пока что до конца оставалось далеко; напротив, началась совсем другая забава.
На вооруженном торговом паруснике, подожженном бандой пиратов, с невероятным грохотом взорвался носовой пороховой склад. Словно по условленному сигналу, медленно шедший по самой середине портового канала «Гнилой труп», которому все еще помогали шлюпки с выбивающимися из последних сил гребцами, дал залп из двух средних орудий, разбив кормовую надстройку большой шхуны в шестидесяти шагах от него. Сразу же после прогрохотала батарея с левого борта, и длинное деревянное здание на берегу чуть ли не взлетело на воздух, разнесенное каменными ядрами. Из окон и дверей, из всех щелей ударили клубы пыли; со скрипом и треском обрушилась крыша в средней его части. Залп сотряс корабль, но не сбил с курса, что вполне могло случиться при ненадежном ветре и пустом трюме. На самом деле в трюме находился солидный запас морской воды… и тут же оказалось, что корабль из-за этого весьма неповоротлив. Хуже того, могла не выдержать поврежденная скалами и поспешно залатанная обшивка. Но никто об этом не думал. Матросы уже бежали к другому борту, чтобы выпустить очередные шесть ядер из орудий батареи справа. На этот раз вышло не слишком удачно, не подвернулось подходящей цели, лишь кое-где поднялась пыль. Кто-то потом, правда, уверял, что собственными глазами видел бредущего куда-то пьяного, которого размазало в лепешку, — но кто его знает… Впрочем, шатающийся на ходу пьяница представлялся не слишком достойной целью для подобного залпа. После него осталась лишь горечь. Расстроенные матросы начали ругаться на чем свет стоит. Их осталось на борту столь мало, что не могло быть и речи о перезарядке орудий, впрочем, в любом случае это требовало немало времени.
«Гнилой труп» медленно, но верно двигался к выходу из порта. Ему оставалось преодолеть последнее препятствие: огромную цепь, звенья которой могли остановить любой корабль. В Шерере царил мир; самоубийственную атаку одиночного корабля на торговую пристань никто не мог предвидеть. Цепь уже много лет ржавела на дне у выхода портового канала. Но в любой момент ее могли поднять.
К сожалению, на это нужно было время, а на постах у огромных лебедок никого не оказалось. Кто мог подозревать, что в далеком северном порту со дня на день разразится война? Все шло к тому, что пиратский парусник выйдет в воды бухты. Другое дело, насколько далеко он сумеет уйти… Из трех имперских кораблей, стоявших в порту, только один не мог немедленно выйти в море; из «отдыхающей» эскадры всегда выделяли один корабль для необходимого ремонта, смены такелажа и покраски, но остальные два стояли наготове и могли сразу же отправиться в погоню.
Сразу же… и все-таки не сразу. Или без солдат, с одними матросами на борту. Ведь это не пиратские корабли, где все матросы одновременно составляли морскую пехоту. Морякам имперских флотов платили только за обслуживание корабля, сражаться они умели в лучшем случае защищая собственную жизнь, если бы враг взял их корабль на абордаж. Солдаты требовались в городе и не могли отдать его на растерзание дикой банде, которая с прежним воодушевлением жгла портовый район.
Дело дошло до первого серьезного столкновения, во время которого сорок морских стражей вели тяжелый кровавый бой с чуть уступающей численностью группой пиратов, которым, однако, быстро пришли на помощь другие. Казалось невероятным, что нападавших всего сотня, не больше!
Ибо их уже стало больше… Многие дома в портовом квартале пылали, но огонь охватывал все новые — и не по вине парней Мевева Тихого. Брошенные торговые склады, жилые здания, лавки и корчмы стали добычей разномастных местных головорезов и бандитов. Безнаказанные грабители, отважные лишь не в одиночку, могли брать что попало — ведь любое преступление в этот день все равно приписали бы пиратам. Кто мог их отличить? Местная шпана разбегалась с дороги морских разбойников лишь затем, чтобы сразу же вернуться и довершить начатое ими. Среди сгущающихся сумерек, в грязных, воняющих рыбой улочках, где Ридарета с таким удивлением разглядывала шлюх перед корчмами, теперь не нашлось бы ни одной — разве что мертвая. Корчмы были разграблены, хозяева прятались или убегали, а тем, кому хватало глупости отстаивать свое имущество, это, как правило, не удавалось. Ни налетчики, ни защитники города не предвидели, какую стихию выпустит на волю столь лихая атака. Немного странно, что никто этого не ожидал, поскольку в Лонде жили все-таки люди, а не беломраморные статуи. Статуи наверняка оставили бы в покое несчастных соседей, но люди — нет. Разве хоть когда-то бывало, чтобы не разграбили то, что уже не охранялось, и к тому же безнаказанно? В конце концов, соседи соседями, а их имущество — имуществом. Бедных это коснулось мало, поскольку им было нечего терять. Богатые же свое получили.
И наконец — задумывался ли над подобным кто-либо из занятых разбоем бандитов? И вообще над чем-нибудь? Над добром и злом, подлостью и благородством? Может, еще над ненавистью и любовью?
Портовый квартал пылал; легионерам и морской страже приходилось иметь дело со всем отребьем, населявшим крысиные норы Лонда, отребьем, которое обычно не смело поднять головы. С воришками, превратившимися в грабителей, с нищими, ставшими лихими ворами, наконец, авантюристами, преобразившимися в насильников, поджигателей и убийц. Вскоре к ним должна была присоединиться добрая сотня узников, выпущенных из захваченной городской тюремной крепости.
Судьба высадившейся на берег части команды «Гнилого трупа» сложилась весьма по-разному. Многие были ранены, десятка полтора погибли в стычках с солдатами, еще десятка полтора других оказались схвачены, поскольку, хоть командир и обещал им ошеломляющую награду из рук Раладана и Слепой Тюленихи Риди, они то ли не верили в их возвращение, то ли забыли обо всем при виде добычи и занялись бессмысленным грабежом. Большинство после наступления темноты выбрались из города в соответствии с приказом Мевева Тихого и двинулись по восточному берегу бухты, чтобы дойти до места, где недавно стоял на якоре их корабль, а потом еще дальше, до Последнего мыса, где заканчивался громбелардский полуостров. Якобы только один моряк не позволил себя убить или схватить, и даже не сбежал. Он упился награбленной водкой, а утром его нашла дочь убитого корчмаря и, сочтя несчастной жертвой пиратов, перевязала его раны (которые он получил, убивая ее отца). Он женился на ней, и у них было четверо детей; потом он ее бросил ради более молодой и красивой. По крайней мере, такая история описывалась в моряцкой песенке «О войне „Гнилого трупа“» (и почему только его не назвали «Бочкой говна», «война „Бочки говна“» звучало бы еще лучше), которую уже год спустя ревели во всех тавернах Шерера.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
