Такой формы было достаточно для Капабланки, но неизвестно, хватит ли для доктора Эйве.
– Благодарю за комплимент, – поклонился Эйве. – Я вижу, у вас хорошее настроение, вы будете опасны в матче.
– Я уже достаточно натворил в плохом настроении, – заметил Алехин.
Небольшую паузу прервал третий корреспондент:
– Будьте любезны, господин Алехин, скажите, кто будет вашим секундантом в матче?
– Эрих Элисказес.
– Он мастер?
– Очень жаль, что вы не знаете Элисказеса. Это гроссмейстер и очень хороший человек.
– Вы не помните ваш общий счет встреч с Максом Эйве?
– Помню. Всего мы сыграли пятьдесят партий. По четырнадцати каждый выиграл, остальные ничьи.
– Так что битва будет острая.
Алехин ничего не ответил на это замечание.
– Что можно передать голландским шахматистам?
– Я желаю им наилучших успехов. Скажите, что мы с доктором Эйве постараемся порадовать их интересными, содержательными партиями.
Беседу с репортерами перебил Ван-Гартен.
– Доктор, это все варианты? – показал он на чемоданы, которые вез на тележке носильщик.
– Возможно, – ответил Алехин. – Я должен быть начеку. Мне известно, что доктор Эйве привез из Земмеринга от Грюнфельда два чемодана новых вариантов.
– У вас отлично поставлена разведка! – засмеялся Эйве.
– На войне, как на войне, – серьезно произнес Алехин. Когда Алехин и встречающие выходили с перрона, к гостю подошел тихий молодой человек в темно-синем костюме и сказал по-русски:
– Я из советского телеграфного агентства. Можно задать вам два вопроса?
– Пожалуйста! – Алехин отвел его немного в сторону.
– Что можно передать от вас советским шахматистам о предстоящем матче?
– Скажите, решат два фактора: мое физическое состояние и теоретическая подготовленность.
– Ну, физическое состояние у вас, слава богу, отличное, – улыбнулся молодой человек. – А как с теоретической подготовкой?
– Мне кажется, она будет достаточной. Напишите, что я тщательно изучаю книги и статьи, выходящие в СССР, и извлекаю из них не только отдельные ходы, но общие идеи и замыслы. В последнем номере шахматной газеты я прочел статью Белавенца и Юдовича о достижениях советских мастеров в области дебютов. Я нашел, что авторы даже слишком скромны.
– Можно передать от вас привет?
– Я заранее поздравляю советских шахматистов с двадцатой годовщиной Октября. Передайте им, что я буду сражаться в матч-реванше, как никогда в жизни!
«Вечная история: как что-нибудь не так, всегда у них виноват Ван-Гартен. Кто же мог предположить, что концертный зал в Гарлеме окажется непригодным для игры. Акустика, видите ли, слишком хорошая. Для концерта лучше не надо, а для шахмат плохо. Кто ни пройдет по залу, отдается, как в горах эхо. – А разве заставишь пять часов сидеть неподвижно шестьсот человек? В Москве, говорят, стелют специальные ковры, а где их сейчас возьмешь? Опять Эйве нервничает, который раз посматривает на Мароци. Что-то он долго думает, уже больше получаса. И всего только над шестым ходом! Наверное, Алехин придумал какую-нибудь хитрую штуковину. А чего же смотрели эти гроссмейстеры? Грюнфельд со своей картотекой? Шестого хода не предвидели! И где?! В славянской защите, дебюте, изъезженном вдоль и поперек в двух матчах!»
Матч-реванш Эйве-Алехин. Голландия, 1937 г.
Ван-Гартен стоял на краю сцены и жестами умолял зрителей оставаться на местах. Он даже кивал головой наиболее непоседливым; не мешайте Максу. А Эйве все еще раздумывал над ходом. Он нервничал: с шумом передвигал под столом длинные ноги, меняя позу, облокачиваясь то на правую, то на левую руку. «Чего ему нервничать, – подумал Ван-Гартен, – дела идут отлично: после пяти партий – очко перевеса. Уже первая встреча – первая победа. Говорят, Эйве в первый день помог какой-то новый ход».
– Вы хорошо сыграли конем на е-четыре, – сказал тогда Алехин противнику, запечатывая конверт при откладывании партии.
– К сожалению, это не моя новинка, – ответил Эйве. – Этот ход уже встречался раньше.
– Где?
– В Стокгольме на последней олимпиаде, три месяца назад. Так играл Тюрн в партии с Ояненом.
Алехин с укором посмотрел на Элисказеса. Ну, хорошо, сам Алехин не играл на олимпиаде, но ведь Элисказес должен был знать этот ход! Зато чемоданчики Грюнфельда сработали на славу.
На следующий день Эйве легко реализовал свой перевес: Алехин сдался. Неважное начало матча – в первой партии поражение! А обещал сражаться, как никогда в жизни! Реклама – желание напугать противника. Но вот что удивительно: Алехин с невероятным спокойствием встретил тогда неудачу. В пресс-бюро он продиктовал корреспонденту английской газеты такие слова:
«Итак, первая партия против меня! Я пишу эти строки немедленно после проигрыша. Результат малоприятный, но не неожиданный для меня, так как я приготовился к нескольким поражениям в матче, особенно в результате дебютных сюрпризов, приготовленных доктором Эйве. Я основываю свои надежды в матче на следующих факторах:
1. Ни в коем случае нельзя недооценивать своего противника.
2. Сохранять свое здоровье и моральный дух. Впереди еще двадцать девять партий. Завтра будет новый день».
И действительно, завтра был новый день. «Алехин выиграл вторую партию, – вспоминал ход матча Ван-Гартен. – Говорят, Эйве допустил ошибку в эндшпиле. Мало помогла русскому эта победа. Правда, в третьей и четвертой партии ему удалось убежать на ничью, зато в пятой Эйве показал класс! Как Макс провел эту партию! Мат объявил; несмотря на то, что были разменены ферзи. Блестящая победа! И после такой победы он еще нервничает! Куда Алехину до нашего Эйве. Пусть он не пьет, не курит, но еще нужно и играть в шахматы! Правы гроссмейстеры, волноваться за Эйве не нужно. Но что это так долго думает Макс?»
Максу было о чем подумать! Алехин применил против него ошеломляющий ход, не учтенный не только ни одним справочником дебютных вариантов, но и Грюнфельдом в его картотеке. Сорок минут размышлял встревоженный Эйве и не мог найти верный путь игры. Это на шестом ходу, в известном варианте! Какое удивительное изобретение применил загадочный русский!
Пятнадцатого сентября шестнадцатого года на фронте близ реки Соммы был обычный боевой день. Обе стороны лениво вели перестрелку, солдаты давно уже привыкли и к разрывам снарядов и к свисту пуль. Дело знакомое: где-то вблизи блуждает смерть, но смерть известная, с ней свыклись. Однако что это вдруг поползло от английских окопов? Черные ящики, они подминают все на своем пути; чудище грохочет, рычит, из отверстий изрыгается огонь. Как страшно! «Что это?!» – спрашивают немцы своих офицеров, а те сами не знают. Минуту еще держатся ряды пехотинцев, затем вдруг все сразу с криками паники бегут назад, подальше от непонятного, грозного чудища.
Военные хорошо знают эффект неожиданного применения нового образца вооружения. Потом солдат привыкнет к танку, будет ждать его спокойно, чтобы подорвать гранатами, а в первую минуту он в смертельном испуге бежит от неизвестного стального гиганта. Так уж устроен человек: больше всего он боится того, чего не понимает.
Шахматист начинает свой бой оружием, ему отлично
