Читаем без скачивания Современный швейцарский детектив - Фридрих Глаузер

Да убирайся же ты отсюда! Стрелка на часах — я завел звонок на время окончания проявления — приближалась к нулю. Вот–вот раздастся звонок. Я тихонько прикрыл дверь, зажег свет и накрыл часы полотенцем. Потом открыл оба крана и померил градусником температуру воды в смесителе. Так аккуратно я не проявлял пленку со времен моего ученичества.

«Старая мельница» была еще не так переполнена, как это бывает позже, но, войдя, я аж задохнулся от спертого воздуха и дыма, от которого вновь закашлялся. На улице похолодало, воздух казался сырым. Неужели действительно пойдет снег, как предсказывал прогноз погоды?

С тех пор как этот ресторанчик сделался прибежищем леваков–альтернативщиков, экологисток и эмансиписток, народ сюда вечерами набивался битком. Владельцы пивнушки, а она принадлежала партии автономистов, могли быть довольны. Причем дохода от мятного чая тут было едва ли не больше, чем от пива. Впрочем, пили, конечно, и тут, хотя прежние завсегдатаи, коренные базельцы, бродяги, постаревшие, растолстевшие и почти бросившие работу проститутки, в основном перебрались в другие пивнушки. Последних из могикан этого бывшего «злачного места» баловали и посетители, и обслуживающий персонал, чтобы продемонстрировать «близость к народу», что должно было соответствовать духу этой альтернативистской забегаловки. Первым, кого я тут увидел, когда вытер с глаз слезы, выступившие от кашля, был Сэми, прежде маляр, а теперь пенсионер, напоминавший своими белыми бакенбардами Орсона Уэллса. Он восседал на обычном месте за овальным столиком. Но я искал Х. — Р. Неужели он меня не дождался? Правда, прошло уже больше часа, после того как он прикнопил к моей двери записку: «Буду в «Старой мельнице». Может, зайдешь на минутку? Х. — Р.» Вообще–то его звали Хансом–Рудольфом, он был журналистом и работал репортером в отделе местной хроники газеты «Нойе базлер цайтунг», однако все называли его почему–то на английский манер_Эйч–Ар. Он–то и оказался тем загадочным визитером, который переполошил меня, когда я проявлял пленку.

Мне пришлось сначала зафиксировать негативы, затем дождаться, пока они высохнут, потому что мне не хотелось оставлять их дома, когда я уйду в пивнушку. Зная, что завтра ни свет ни заря приедут мусорщики, я собрал весь мусор в большой бумажный пакет и выставил его за дверью.

Эйч–Ар сидел за одним из задних столиков, он приятельски махнул мне оттуда рукой, после того как я довольно долго озирался у входа под обстрелом любопытных взглядов.

— Эй, привет. Пришел все–таки!

Я взял от соседнего стола стул, на котором висела чья–то траченная молью куртка с меховой подстежкой. Эйч–Ар выглядел каким–то изможденным. Хотя он уже изрядно выпил, он все же постарался привлечь к себе внимание официантки.

— Пить что будешь? Ты где там прятался? Во всех окнах свет… Я все таращился на твой пятый этаж… Так–то ты экономишь электричество?

Выпив, он становился болтлив, чем напоминал мне Виктора, с той разницей, что Виктор болтал трезвым. Кроме того, Эйч–Ар обладал способностью двумя–тремя фразами настроить против себя окружающих — возможно, происходило это потому, что его природное ехидство не находило выхода на страницах псевдолиберальной газеты, на которую он работал. Сегодня он либо еще не успел разозлить соседей, либо разозлил их давно, потому они уж остыли и не обращали на него никакого внимания.

— Вероятно, я был в нашей подвальной прачечной, стирал.

— Так–так, the liberated man, [Здесь: эмансипированный мужчина (англ.).] сам устраивает постирушки. Все еще живешь с этой чешкой?

— С венгеркой, если ты имеешь в виду Иду.

Эйч–Ар с завистью и скепсисом смотрел на устойчивые пары, а объяснялось это тем, что своей невольной агрессивностью он отпугивал всех знакомых девушек. Он предпочел сменить тему.

— Слушай, Мартин, ты до сих пор работаешь в концерне «Вольф»?

— Да, так же как и ты в «Нойе базлер цайтунг». Ведь так?

Он нетерпеливо отмахнулся; вероятно, ему было неприятно, что здесь, в этом заповеднике сверхсоциалистов, приходится признаваться, что работаешь на капиталистическую газету.

— Ну, верно. — Он доверительно наклонился ко мне, и по его дыханию я почувствовал, что свой кофе он разбавлял изрядной дозой шнапса. — Ты читал сегодняшнюю листовку, которую выпустила ШАП?

Я кивнул.

— И что ты на это скажешь?

Странно, похожий вопрос мне уже задавал сегодня мой шеф. Чего хотел Эйч–Ар? Может, искал «жареных фактов»?

— А ты что думаешь?

Мне наконец удалось подозвать к столу полногрудую официантку и заказать вина.

— Мы обсуждали эту листовку на сегодняшней редакционной летучке. Может, в ней действительно что–то есть?

— Хочешь собрать материал?

Эйч–Ар заговорщицки ухмыльнулся.

— А хотя бы и так.

Эх знать бы, насколько ему можно доверять. Наверняка он стремился разнюхать побольше об аварии на фирме, которая давала мне средства к существованию; у меня же в кармане была пленка, способная уличить официальную версию фирмы во лжи…

— А почему ты спрашиваешь именно меня?

— Ну, мы уже довольно давно знакомы, ты служишь там и по работе бываешь в разных отделах… Может, ты знаешь больше того, что написано в коммюнике?

— А ты это потом опубликуешь?

Мы говорили понизив голос и походили на двух заговорщиков, склонившихся над столешницей из струганых досок.

Эйч–Ар замялся.

— Ну, не сразу же публиковать… Сначала нужно изучить обстоятельства.

— Да, нужно. Спасибо, — это я сказал уже официантке, которая принесла вино.

— А мне еще кофе, — крикнул Эйч–Ар, вожделенно поглядывая на пышные формы, обтянутые пуловером. — М–да, — его взгляд, еще подернутый мечтательностью, вновь обратился ко мне. — У вас эта листовка наверняка тоже обсуждалась.

— Конечно.

— И что говорят у вас?

— Думаешь, нам говорят больше, чем посторонним?

— Официально, конечно, нет. Но ведь я, например, могу рассказать о своей газете не только то, что в ней печатают.

— Верно, только химический концерн не газета.

— Значит, тебе ничего не известно?

— Слушай, у меня из–за этой чертовой аварии и так куча неприятностей. С меня довольно.

— Неприятности? И какие же такие у тебя неприятности?

Вот дьявол. Может, приоткрыться ему? Сумеет ли он воспользоваться моей информацией? Но что, собственно, приоткрывать? У меня ведь только догадки, подозрения. А если сказать и отдать ему оба снимка мертвого Кавизеля, тогда я сам пропал. Феш сразу сообразит, откуда они взялись.

Я медленно покачал головой.

— Могу сказать тебе лишь одно, но упаси тебя бог на меня сослаться. Если судить по реакции кое–кого из наших, то в этой листовке действительно что–то есть. На твоем месте я бы продолжал копать.

— Вот видишь, так я и думал. Потому и торчу тут, хотя жратва здесь неважная. Если автономисты выпустили такую листовку, значит, они чем–то располагают. Пусть не прямыми доказательствами, но все–таки какими–то сведениями. А эти сведения от кого–то получены. Мне надо знать, сколько им известно.

— Надеешься здесь разнюхать?

— Попал в самую точку. — Эйч–Ар посмотрел на меня с таким торжествующим видом, как будто наконец–то по достоинству оценили методы его работы. — Они тут все собираются, а я кое с кем знаком еще со студенческих лет.

Пока что в пивнушке сидели рядовые члены прогрессивной партии, руководства не было видно. Интересно, неужели все интеллектуалы и революционеры близоруки? У всех очки в никелевой оправе, очки в роговой оправе, брехтовские очки, летные очки — все сплошь очкарики, включая эмансиписток, которые устроили за своими столиками что–то вроде викторианского дамского чаепития.

— На кого же ты нацелился?

— Ну, может, на Тео, или на Клауса, или на Индербицин…

Ого, партийная верхушка.

— Да, эти должны знать, что к чему. Но пока из центрального комитета никого нет.

— Наверняка кто–нибудь придет. Эй, Марта!

Официантка принесла Эйч–Ару кофе со шнапсом.

— Еще вина? — спросила она у меня.

Конечно, я взял еще — сначала вина, потом, присоединившись к Эйч–Ару, кофе со шнапсом. Когда все темы для разговора у нас кончились, мы еще с полчаса молча следили за шахматной партией между сидевшими за нашим столиком лысым типом примерно моих лет и высохшим чудаковатым стариканом, одним из последних завсегдатаев этой пивнушки. Вернера бы эта игра захватила, даже Эйч–Ар не решился мешать игрокам своими замечаниями. Лысый парень в полосатых брюках почти развалил сицилианскую защиту соперника, однако тот сделал хитроумную пешечную жертву на ферзевом фланге и заманил белого слона в коварную ловушку с вилкой. Тут вошел Тео.

Пожалуй, мы не подняли бы глаз от шахматной доски, если бы не перемены в гомоне вокруг. Не то чтобы разговоры утихли или, наоборот, вошедшего начали приветствовать особенно громко, однако какие–то перемены почувствовались, что и заставило нас поднять головы. Это был член кантонального парламента от прогрессивной партии Тео Мецгер, заседавший в том же самом псевдоготическом зале, что и мой главный шеф Феш.