У входного пролома распоряжался незнакомый молодой лейтенант. Бойцы устанавливали станковый пулемет, складывали из кирпичей бруствер. Лейтенант представился, передал приказ:
– В распоряжение Потапова. Подвалы под костелом проверил?
– Некогда было проверять. Поставь на всякий случай часового с гранатами: там узкая лестница. И смотри за окнами.
– Ага. Ну, счастливо.
– Счастливо. Я своих бойцов заберу. Их трое всего, сдружились.
– Думаешь, там легче будет? У них знаешь какая теперь тактика? Втихаря к окнам подползают и забрасывают гранатами. Между прочим, учти: их гранаты срабатывают с запозданием секунды на три. Если рядом упадет, свободно можешь успеть перебросить обратно. Наши так делают.
– Учту. Спасибо.
– Да, вода у вас есть?
– Сальников, у нас есть вода?
– Пять фляжек, – с неудовольствием сказал Сальников. – Пить вам тут некогда будет.
– А нам не пить, нам – в пулеметы.
– Забирайте, – сказал Плужников. – Отдай им фляжки, Сальников, и пошли.
Вчетвером они осторожно выскользнули из костела, Денищик шел впереди. Чуть светало, и по-прежнему лениво, вразнобой падали мины.
– Через часок-полтора начнут утюжить, – сказал Сальников, сладко зевнув. – Хорошо еще, немец передых дает.
– Он ночей боится, – улыбнулся Плужников.
– Ничего он не боится, – зло сказал пограничник, не оглядываясь. – С комфортом воюют, гады: восемь часов – рабочий день.
– А разве у немцев рабочий день – восемь часов? – усомнился Плужников. – У них же фашизм.
– Фашизм – это точно.
– А зачем я в солдаты сейчас пошел? – вдруг сказал Прижнюк. – Мне воинский начальник говорит: хочешь – сейчас иди, хочешь – осенью. А я говорю: сейчас…
Короткая очередь вспорола предутреннюю тишину. Все упали, скатившись в воронку. Огня больше не было.
– Может, свои? – шепотом спросил Прижнюк. – Может, наши ползают, а?
– На голос бил, – еле слышно отозвался Денищик. – Какие тебе, к черту, свои…
Он замолчал, и все опять настороженно прислушались. Плужникову показалось, что где-то совсем рядом слабо звякнуло железо. Он сжал пограничнику локоть:
– Слышишь?
Денищик надел каску на автомат, приподнял над краем воронки. Никто не стрелял, и он опустил каску.
– Погляжу. Лежите пока.
Он бесшумно выполз из воронки, пропал за гребнем, Сальников передвинулся вплотную, зашипел в ухо:
– Вот тебе и восемь часов. Зря мы воду оставили, товарищ лейтенант. Пусть сами…
– Да свои это, – упрямо повторил Прижнюк. – Видать, оружие собирают.
Что-то упало на край воронки, скатилось по песку, стукнув по каске. Плужников повернул голову: перед ним лежала ручная граната с длинной ручкой.
В какой-то миг ему показалось, что он слышит ее шипение. Он успел подумать, что это – конец, успел ощутить острую боль в сердце, успел вспомнить что-то милое-милое – маму или Верочку, – но все это заняло лишь долю секунды. И не успела эта секунда истечь, как он схватил гранату за горячий набалдашник и швырнул ее в темноту. Грохнул взрыв, их осыпало песком, и тотчас же раздался отчаянный крик Денищика:
– Немцы! Бегите, ребята! Бегите!..
Предрассветную тишь рванули автоматные очереди. Они били со всех сторон: путь к костелу и подвалам 333‑го полка был отрезан.
– Сюда! – крикнул пограничник.
Плужников успел заметить, откуда раздался крик, пригнувшись, кинулся к Денищику. Огоньки автоматных очередей стягивали кольцо. Плужников скатился в воронку, из которой, прикрывая их, коротко бил пограничник. Следом ввалился Сальников.
– Где Прижнюк?
– Убило его! – кричал Сальников, отстреливаясь. – Убило!
Немцы огнем прижимали их к земле, стягивая кольцо.
– Бегите до следующей воронки! – кричал Денищик. – Потом меня прикроете! Скорее, лейтенант! Скорее!..
Стрельба усилилась: из костела по вспышкам бил пулемет, стреляли из подвала 333‑го полка, из развалин левее. Плужников перебежал в следующую воронку, упал, торопливо открыл огонь, стараясь не попасть в темную фигуру бегущего на него Денищика. У Сальникова заело автомат.
Прикрывая друг друга, они перебежками добрались до каких-то пустынных развалин, и немцы отстали. Постреляв немного, замолчали, растаяв в предрассветном сумраке. Можно было отдышаться.
– Вот это напоролись, – сказал Денищик, сидя на обломках и тяжело переводя дыхание. – Рванул я стометровку сегодня почище чемпиона мира.
– Повезло! – вдруг захохотал Сальников. – Обратно же повезло!
– Молчать! – оборвал Плужников. – Лучше автомат разбери, чтоб не заедал следующий раз.
Обиженно примолкнув, Сальников разбирал автомат. Плужникову стало неудобно за этот окрик, но он боялся, что радостное хвастовство в конце концов накличет на них беду. Кроме того, его очень беспокоило, что теперь они отрезаны от своих.
– Осмотрите помещение, – сказал он. – Я понаблюдаю.
Стрельба кончилась, только по берегам еще стучали редкие очереди. В незнакомых развалинах пахло гарью, бензином и чем-то тошнотно-приторным, чего Плужников не мог определить. Слабый предрассветный ветерок нес запах разлагавшихся трупов, его мутило от этого запаха.
«Надо перебираться, – думал он. – Только куда?»
– Гаражи, – сказал, вернувшись, Денищик. – В соседнем блоке ребята сгорели: страшно смотреть. И подвалов нет.
– Ни подвалов, ни водички, – вздохнул Сальников. – А ты говорил – восемь часов. Эх, страж родины!
– Немцы близко?
– Вроде на том берегу, за Мухавцом. Справа – казармы какие-то. Может, перебежим, пока тихо?
Светало, когда они перебрались на другую сторону развалин. Здания тут были снесены прямыми попаданиями: громоздились горы битого кирпича. За ними угадывалась река и темнели кусты противоположного берега.
– Там немцы, – сказал Денищик. – Колечко у нас тесное, лейтенант. Может, рванем отсюда следующей ночью?
– А приказ? Есть такой приказ, чтобы оставить крепость?
– Это уже не крепость, это – мешок. Осталось завязать потуже – и не выберемся.
– Мне дали приказ держаться. А приказа бежать мне никто не давал. И тебе тоже.
– А самостоятельно соображать ты после контузии разучился?
– В армии исполняют приказ, а не соображают, как бы удрать подальше.
– А ты объясни мне этот приказ! Я не пешка, я понимать должен, для какой стратегии я тут по кирпичам ползаю. Кому они нужны? Фронта уж сутки как не слыхать. Где наши сейчас, знаешь?
– Знаю, – сказал Плужников. – Там, где надо.
– Ох, пешки! Вот потому-то нас и бьют, лейтенант. И бить будут, пока…
– Мы бьем! – закричал вдруг Плужников. – Это мы бьем их, понятно? Это они по кирпичам ползают, понятно? А мы… Мы… Это наши кирпичи, наши! Под ними советские люди лежат. Товарищи наши лежат, а ты… Паникер ты!
– А ну поосторожнее, лейтенант! За такое слово я и на звание не посмотрю: как дам между глаз…
– Свои! – радостно удивился Сальников. – Саперы наши, глядите!
Возле уцелевшей стены казармы суетилось человек восемь. Плужников хотел вскочить, но пограничник придержал его:
– В сапогах они.
– Ну и что?
– В немецких: видишь, голенища короткие?
– Я тоже в немецких, – сказал Сальников. – Колодка у них неудобная.
– А наши саперы в обмотках ходили, – сказал Денищик. – А эти – сплошь в сапогах. Так что спешить погодим.
– Да чего ты боишься? – возмутился Сальников. – Форма наша…
– Форму надеть – три минуты делов. Обождите здесь.
Пригнувшись, Денищик перебежал к остаткам стены, ловко взобрался наверх, к разбитому оконному проему.
– Наши это ребята, ясно же, – недовольно ворчал Сальников. – У них, поди, водичка есть: Мухавец рядом.
Пограничник негромко свистнул. Приказав нетерпеливому Сальникову лежать, Плужников влез к пограничнику.
– Ну, гляди. – Денищик отодвинулся, освобождая место.
Сверху хорошо был виден противоположный берег Мухавца, позиции на валу, немецкие солдаты, мелькавшие в кустах у самого берега.
– А по саперам они, между прочим, не стреляют, – тихо сказал пограничник. – Почему?
– Да, – вздохнул Плужников. – Пошли вниз, тут заметить могут.
Они вернулись к Сальникову. Тот лежал, как приказано, но изо всех сил вытягивал шею, чтобы дальше видеть.
– Ну? Чего насмотрели?
– Немцы это.
– Брось! – не поверил Сальников. – А как же форма?
– А ты не форме верь, а содержанию, – усмехнулся пограничник. – Они, гады, взрывчатку под стены кладут. Шуганем их, лейтенант? Наши ведь за стенами-то.
– Шугануть бы следовало, – задумчиво сказал Плужников. – А куда отходить будем?
– Так кто же из нас о бегстве думает: ты или я?
– Дурак ты! – рассердился Плужников. – Они нас тут запросто минами забросают: крыши-то нет.
– Соображаешь, – одобрительно сказал пограничник.
