Видно было, что Зиновий этот — мужик хороший, правильный. Крутить и вилять с ним нечего, надо вести разговор напрямки.
— Ладно, Даня. Поди-ка, посторожи, — сказал Шкура. Подождал, пока паренёк выйдет. — Ты с чьего десятка будешь, мил человек?
— Мог бы я тебе наврать, что с крюковского. Да не стану. Потому что врать не люблю. — Ильша сел на лавку, вытянул уставшие ноги и потрепал по мохнатой башке Кочерыжку, которая пролезла и сюда. — Ни с какого я не с десятка. Я сам по себе человек, но про ваше тайное дело всё знаю.
Шкура слегка шевельнулся.
— Что «всё»?
— Про сговор Преображенку жечь и Ромодановского-князя подорвать. Про то, что шведы с вами заодно…
На это десятник вскинулся:
— Врёшь! Про шведа врёшь!
— Сказано же, врать я не люблю. Разве Фрол Бык вам не сказывал, что будет вам помощь от чужеземцев? И деньги оттуда же.
Наблюдая, как потемневший лицом Шкура теребит бороду, Илья спокойно продолжил:
— Нравится царь, не нравится, а с врагом против своего отечества соединяться не след. Скверное это дело, иудино.
— Верно. Говорил нам Фрол про иностранных радетелей. Неужто это он шведское серебро нам в карманы сыпал? Не-е, на это я не согласный. — Зиновий стукнул по лавке коричневым кулаком. — Я против шведов в Нарве бился! В плену у них голодовал! А ну, пошли со мной. Сведу тебя с Фролом, пускай ответ держит!
— А ты знаешь, где он? — осторожно спросил Илья.
— Знаю. Был у него ночью. Вызывал он меня.
* * *
Опять потащились огородами да задворками. Шкура сердито то и дело оборачивался, сердито подгонял Илью. Собачонка прыгала вокруг, радовалась, что не гонят. Сзади вприпрыжку догонял Данька.
— И я с вами, дяденька Зиновий, и я!
Охо-хо, вздохнул Ильша, нипочём нашей теляте волка не забодати. С мальчишки спроса нет, но Шкура вроде опытный, жизнью битый. Ни имени не спросил, ни что за человек, а повёл сразу к самому главному заговорному предводителю. Где вам, дурням сиволапым, с Преображёнкой управиться? На силу нужна сила, на хитрость хитрость, на злобу злоба.
Однако, когда он увидел Фрола, то своё мнение переменил.
Человечина оказался матерющий. Всё в нём было — и сила, и хитрость, и злоба. Сидел Бык тоже в баньке — на какое-нибудь иное убежище у заговорщиков, видимо, не хватало воображения. Правда, банька была не рубленая, а рытая, земляная. Издали такую не углядишь: торчит из пригорка невысокая, но широкая труба, и рядом нора, прикрытая дверцей.
Внутри, однако, землянка была удобная и сухая, обшитая хорошей кленовой доской, которая не гниёт, не сохнет. Свет проникал через трубное отверстие, прикрытое решётчатой заслонкой.
Но Илье было некогда разглядывать необычное устройство мыленки, он рассматривал того, кто в ней сидел.
Статью беглый стрелец не уступал самому Ильше, а ростом, ежели встанет, поди, был и повыше. Лицо плоское, с немного раскосыми, далеко разнесёнными глазами. Волосы буйные, тёмная борода вокруг рта чуть седовата, словно прихвачена инеем. Огромные руки, в которых чувствовалась чугунная силища, лежали на столе, беспрестанно пошевеливая пальцами. То ковшика коснутся, то надкусанного огурца, то мимоходом погладят рукоять тяжёлого кистеня.
Собака Кочерыжка тоже сунулась в землянку, но, потянув носом воздух, поджала хвост и осталась на пороге. Бродячие дворняжки опасного человека чувствуют.
Одет главарь был неприметно, в серую холщовую рубаху, грубые порты. Только сапоги были, хоть и не новые, но хорошей юфти. Илья, доселе не придававший обуви никакого значения, взял их себе на заметку: прочные, мягкие, в таких и ходить способно, и бегать легко.
— Зиновий, опять ты? — сказал Фрол густым басом. — Вроде обо всём поговорили. Или вспомнил что? С тобой кто такие?
Он окинул Илью внимательным взглядом, по мальчишке едва скользнул.
— Пришли — садитесь. Капустка квашеная хороша, огурцы, рассол. С вами ведь, чертями, как? С каждым вина выпей, вот с утра и башка трещит.
Илья сел — ноги устали. Шкура сесть не захотел, Данька не посмел.
— Парнишка из моей десятки, — сказал про него Зиновий. — Кто вон энтот — сам у него спросишь. Но допрежь того скажи мне, Фрол Протасьич, вот что. Мы на великое дело идем, Москву и всю Русь вверх тормахами вывернем. А для кого? Не для шведа ли? Кто тебя серебром дарит? С какими это иноземными радетелями ты водишься?
Лицо Быка, мгновение назад добродушное, исказилось и побагровело. Сейчас на Шкуру заорёт, подумал Илья. Однако ошибся.
— Вот, стало быть, кого ты ко мне привел…
Врастяжку протянув эти слова, Фрол вдруг приподнялся над столом, перегнулся и хватил Илью за обе руки. Большая была сила у стрельца, Ильша раньше такой не встречал. Будь у него запястья потоньше, пожалуй, захрустели бы. Дёргаться Илья не стал. Хочет человек подержаться, не жалко. Что дальше-то?
— А ну, малый, пошарь-ка у него по карманам да за пазухой! — приказал пятидесятник Даньке так зычно — не ослушаешься. — Что найдёшь — клади!
Нашёл парнишка складной нож с шилом и пилкой (собственное Ильи изобретение), надкусанный кусок сахара и зеркаловскую свистульку. Бык усмехнулся.
— Знаешь, Зиновий, эту штуку? Такие свистки в Преображёнке дают головным шпигам, подмогу звать. Вот кого ты послушал, дурья голова.
Тут Илья пошевелил кистями — отцепился от Фроловых лапищ, хоть и не без усилия.
— Ну да, — сказал, — свистулька Преображенская. У шпига отобрал.
Данька подтвердил:
— Верно! Дудел один, а они его кулаком в рыло.
Разбирательство, чья свистулька, Зиновия Шкуру не заинтересовало. Мужик он, кажется, был упрямый, такого не собьёшь.
— Хватит юлить, Фрол! Правду говори! Ты со шведами заодно?
Почуяв в Илье силу, не уступающую своей, Бык руки прибрал. Рожа у него от ярости была уже не багровая, а почти чёрная.
— Тебе-то какая беда?! — заорал он на Зиновия. Данька аж съёжился от этого рыка. — Беса гнать — всяк ухват хорош!
— Не всяк! Не всяк! — закричал ответно и Шкура. — Ты у шведа в плену не был, а я был! Он нас плетью бил, «собаками русскими» ругал, отца вон Данькиного смертью убил! Не сбеги я, доныне бы в шведской каторге гнил! Не согласный я быть заодно со шведом! Лучше свой бес, чем чужой!
От великого этого крика за дверью жалобно взвизгнула Кочерыжка.
Кажется, Фрол понял, что ором не возьмёшь. Примирительно разведя руками, сказал уже негромко:
— Ладно тебе, Зиновий. Нам бы только царю шею свернуть, а там как-нито и со шведом уговоримся.
Шкура захлопал глазами:
— Ты в своём ли уме? Царю — шею? Как это можно?
