– Я здесь. – Урфин держится рядом. И не только он. Меня окружают люди из охраны, еще мгновение тому неотличимые от толпы. – Держись.
Держусь. Иду. Позволяю себя нести. Сквозь ворота. По парадной лестнице, мраморные плиты которой успели разбить. Зачем? Не понимаю.
Внутри тоже многое переменилось. Исчезли картины. И гобелены. Статуи. Шпалеры. Обои. Зеркала. Лепнина и та обвалилась кусками. И я трогаю стену, пытаясь утешить замок, – эти раны заживут. Мне больно за мой разрушенный дом. И за треснувший витраж… за стекла, которые выбили из рам. Сорванные шторы… а вот это черное пятно, словно от ожога. Я не боюсь выделиться: многие смотрят, трогают, отковыривают куски на память. Главное – слезы сдержать.
…Кайя, как ты мог такое позволить?
Наше место – на балконе, и не только наше. Здесь десятка два вмещается, люди толкают друг друга, кричат, огрызаются. Ссоры вспыхивают по пустяку.
Это тоже эхо?
Или они изначально такие? Смеются. Визжат. Плюют. Сморкаются, вытирая сопли о балюстраду.
А зал Совета, измененный согласно новой моде – его нарядили в алых тонах Республики, – наполняется зрителями. Скамейки стоят тесно, и узкий проход между ними становится лишь уже, когда появляется стража. Много железа. Оружие.
Кайя.
Его опутали цепями. Ошейник одели. И к скобам прикрепили пару железных штырей. Их держали особо доверенные лица, выбранные, видимо, за физическую силу. Они и вправду – редкое явление – были выше и массивней Кайя. И к поручению отнеслись ответственно.
Я закрыла глаза.
Не могу смотреть на это. Почему он позволяет? Цепи. Ошейник. Люди. Это же все – не преграда. Так почему же он позволяет?!
Урфин сдавил мою ладонь.
– Все хорошо, – шепотом сказала я, не зная, кого из нас успокаиваю. Нужно взять себя в руки. Я ведь училась притворяться. Соседи по балкону кричат и размахивают алым полотнищем. Надо хлопать. Надо славить Республику…
…Кайя, сволочь ты рыжая, чтоб тебя черти побрали, отзовись же! Или хотя бы дай знак, что слышишь. Обернись.
Обернулся. Скользнул по балконам рассеянным взглядом… и ничего.
Нельзя плакать. Слезы привлекут внимание.
Нельзя не быть счастливой.
Нельзя не разделять народного гнева, который вот-вот обрушится на голову виновных…
…время тянется.
…выступление обвинителя.
– Мастер Визгард, внук мэтра Эртена, – подсказывает Магнус, и взгляд его неотрывно следует за человеком в черной мантии. Не ворон, скорее уж вороной масти мартышка, которая скачет по помосту, кривляясь и рассыпая бисер слов.
Кажется, мастеру Визгарду осталось недолго жить.
И я согласна.
Мэтр Эртен подарил мне ожерелье. И медальон, который должен был бы хранить Кайя. Не сохранил. Сейчас не могу отделаться от мысли, что я сама виновата.
Не ждала.
Не верила.
Забыла.
…свидетели. Свидетель.
Женщина в черном платье. Я не узнаю ее, хотя голос кажется смутно знакомым.
– Лоу, – снова приходит на помощь Магнус.
Лоу? Невозможно. Она… она не похожа на себя. Мы сидим далеко, но все равно я вижу, насколько эта женщина отличается от той преисполненной презрения к окружающему миру красавицы, которую я знала. Она и говорит иначе, глядя не на обвинителя, но на пухлого человека, что держится словно бы в стороне от происходящего. Однако не забывает одобрительно кивать.
Не он ли готовил этот спектакль?
А Кайя, задрав голову, разглядывает потолок. Кажется, ему все равно, что происходит вокруг.
…Кайя…
Зов в пустоту. В какой-то момент у меня получается поймать его взгляд. И я понимаю, что Кайя Дохерти потерялся. Я тянусь к нему и растворяюсь в темноте.
Сама становлюсь темнотой, но… ничего.
Уже в подвале я позволяю себе швырнуть глиняную миску в стену. Ненавижу!
– Иза, – Магнус собирает черепки, – тебе больше не стоит там появляться.
– Почему?
Процесс затянется. На неделю? Две? У них множество свидетелей, которых следует выслушать. Но дело не только в свидетелях. Им надо решиться на убийство. Одно дело – отправлять на площадь Возмездия рыцарей, баронов, танов… их множество. Кайя – один. Удобный заложник при определенном раскладе.
Опасный враг.
Или символ.
– Потому что завтра будет так же, как сегодня.
Возможно. Или случится чудо, и Кайя очнется, хотя бы на секунду выглянет из раковины и услышит меня. Он ведь должен знать, что я рядом и…
– Слишком многие во дворце тебя видели. Если кто-то узнает… – Урфин придерживается того же мнения, что и Магнус.
– А вас?
– Неравнозначная потеря.
Ну да. Два ферзя и одна королева. Множество пешек не в счет. Их роль – быть расходным материалом.
– Да и… на суде нам тоже делать нечего. В городе остались наши люди. Если повезет, подойдем ближе.
– А что делать мне?
Ответ известен, но как же я ненавижу ожидание!
…Кайя… ты знаешь, что наступила весна? У нас с тобой никогда не было весны, чтобы на двоих и вместе. Немного лета. Неделя осени. И та зима, которая закончилась слишком быстро. А весны вот не было. Ты не отзываешься? И ладно, просто послушай. На самом деле я никогда раннюю весну не любила, вечная сырость и вечный насморк, постоянно ходила простывшая, чихала. Зато потом вдруг менялось все и сразу. Солнце. Трава зеленая, яркая, летом такой не бывает. Первые бабочки… помнишь, ты говорил, что бабочки мне к лицу? Со мной Урфин и дядя… Урфин пишет очередное письмо Тиссе, каждый день, как ты мне когда-то. Я не взяла с собой те твои письма и теперь безумно жалею. Как ты думаешь, уцелело хоть что-то?
Суд и вправду затянулся надолго.
День за днем.
Неделя за неделей.
Переезд. И снова. Каждые несколько дней – новое место. Магнус никому не верит настолько, чтобы долго оставаться на одной точке. Урфин вовсе исчез.
Зато появился Юго.
А с ним – рыжий мальчишка, слишком похожий на Кайя, чтобы мне не было больно.
Глава 25
КАЗНЬ
Жизнь прекрасна и удивительна.
Так удивительна, что уже сил нет удивляться.
Из дневника одного ипохондрика
Сегодня мы остались вдвоем, впервые за два месяца.
Как-то так повелось, что я делала вид, будто не замечаю Йена, а Магнус или Юго поддерживали иллюзию. Но сегодня мы остались вдвоем.
Трактир на краю города, комнатушка с крохотным окном, которое выходит на задний двор, и непомерно огромным шкафом. В нем – ложный пол и узкий тайник на случай облавы. Двор зарос крапивой и снытью, из которой получается неплохой суп, особенно если жиром приправить. А жир – роскошь по нынешним временам.
