— Лизанька переволновалась… и в нее, кажется, вселился дух…
— Как он мне надоел, — произнес дух хрипловатым низким голосом.
Мужским.
И извернувшись, отвесил новоявленному супругу пинка, причем чувствительного, от которого оный супруг кубарем по полу полетел.
— Что ж, — с преогромным удовлетворением ответила колдовка. — Раз все в сборе, то начнем…
— Не познакомите? — Себастьян глядел на Лизанькины черты, которые заострились, загрубели, сложились в отвратной гримасе, более напоминавшей резную дикарскую маску, нежели лицо.
Приоткрытый рот.
Зубы, которые казались желтыми.
Слюна, текущая на подбородок… и сам этот подбородок, дрожащий мелко, дробно. Отвратительное зрелище. Нахмуренные брови. Глаза запавшие, даже не глаза, но лишь белки, и в полумраке залы глядевшиеся яркими.
— Отчего ж не познакомить? — колдовка дотянулась до Лизанькиной щеки и погладила.
Одержимая же, закрыв глаза, выгнулась, заурчала…
— Ты ошибся ведьмак, — колдовка обошла Лизаньку, поднимая ее волосы, заголяя шею, — мне не было нужды вызывать дух Миндовга… он всегда со мной… верно?
— Да.
Хриплый голос.
Короткое слово, но сколько нежности… от этой нежности сердце заходится, задыхается. А может не от нежности, но от смрада.
Гнили.
И крови, которая проступает на Лизанькиных руках. Рубиновые капли просачиваются сквозь кожу… рубиновые крупные капли, которые Лизанька, точнее тот, кто занял ее тело, слизывает жадно, с урчанием.
— Заперли тело, — кивнул Аврелий Яковлевич с таким видом, будто бы именно теперь все ему стало совершенно ясно. — А дух… ты забрала на Серые земли? И дай угадаю, навья стая… и вожак… твой самый ценный трофей был всегда при себе.
— Трофей? Я предпочитаю считать, что я сохранила жизнь любимому человеку…
— Любимому?
— А что тебя удивляет?
— Странная у тебя любовь выходит… на привязи.
— А уж какая есть. Ко всему слабой женщине нужна охрана.
— Слабой, — Аврелий Яковлевич выразительно хмыкнул, а затем обернулся на Лихо…
…зачем притащил?
…от братца не будет толку, лишь подставится…
…у него проклятье петлей вокруг сердца…
…и кровь волкодлачья, которая…
— Стой, — Себастьян сказал это мысли, почти ускользнувшей, но послушно застывшей по его повелению. — Ты ждала не удачного расположения звезд. Ты просто ждала, пока кто-нибудь не выпустит его… дух, я имею в виду. Лихо убил волка. И Лихо…
— Дал свободу, — согласилась Лизанька, ощерившись. — За то я не стал его убивать. Подарил… мы знаем, что я тебе подарил.
И Лихо, глядя в стремительно желтеющие Лизанькины очи, кивнул. Знает? Еще одна тайна, но чужая, несвоевременная… пускай… Себастьян докопается до нее позже.
Главное, остановить это безумие.
— Не надо, Себастьянушка, — повторил Аврелий Яковлевич и тросточку свою вытянул. — Не лезь в это… Мы тут сами… по-родственному…
Колдовка опять засмеялась, впрочем, ныне смех ее напоминал больше птичий клекот.
— По-р-родственному… по-р-родственному — это хорошо… ты р-родственников любиш-ш-шь, Себастьянуш-ш-ка?
— Это смотря каких.
Колдовкины выпуклые глаза были неподвижны. Да и глаза ли? Пуговицы слюдяные, нашитые на кривое лицо, при том, нашитые в спешке, оттого одна гляделась больше другой.
Страшная?
Отнюдь. Омерзение она вызывала, не более того…
— Ко мне, — она обернулась к Лихославу. — Ко мне, песик… рядом…
И тот, словно очнувшись от сна, тряхнул головой…
— Нет, — ответил глухо и вцепился в руки Евдокии, она же, даже если и было больно, осталась неподвижна. Улыбается. Жмется к нему. — Я не… я не твоя собака.
Это далось Лихо с трудом.
— А если так? — колдовка шелохнула пальцами, и Лихо побледнел, но остался стоять. — Упрямый… зачем, Лихо? Тебе ведь хочется вернуться… тебя ведь тянет… мы оба знаем, что ты слышишь. И как тебе нравится то, что ты слышишь…
— Нет.
— Ты не человек, — она тянула за нить, и петля проклятия затягивалась. — Зачем тебе среди людей оставаться? От них одни беды… они все одно не примут тебя… пусть и говорят иное, но мы знаем…
— Нет.
— Как хочешь, — колдовка отпустила нить. — Ты сам выбрал.
А в следующим миг Лихо, покачнувшись, начал оседать на пол…
…и Евдокия закричала, громко, страшно, почти как демон.
Умирать Лихослав не собирался.
Не здесь.
Не сейчас.
И вообще смерть, что бы там ни говорили романтики, уродлива, даже такая, по сути своей, безболезненная. Петля проклятья захлестнула сердце, сдавила, дернула и сердце это, еще не так давно исправно качавшее кровь по жилам, остановилось.
Лихослав прижал руку к груди, убеждаясь, что ему не примерещилось. А потом вдруг понял, что не способен устоять на ногах…
…он человек.
…когда-то был, но сейчас, ускользая из мира живых, яснее, чем когда бы то ни было прежде, понимает, сколько всего потерял…
…и ноздри щекочет горьковатый аромат багульника. Сухие корни его вплелись в моховые купины, и держат их, не позволяя лапам проваливаться. Узором — красные нити клюквы, и бусины недозрелых ягод пахнут кисло, до оскомины.
…дымом тянет. Теплом.
И Лихо летит, не потому, что холодно, а просто…
…костер пляшет на ветвях не-мертвых берез, гложет белую их кору, выплевывая искры в воздух. И те вьются, летают, касаются иссохших рук человека. Тот сидит у костра на корточках и держит книгу.
Толстая.
В переплете из ведьмачьей кожи, Лихо знает это точно, как и то, что книга проклята. Она приросла к рукам человека и питалась его силой, его кровью.
— Пришел, значит, — человек обернулся, показав свое лицо, темное, будто бы оплавленное. — А я уж понадеялся было…
Он и не сказал, на что надеялся, но лишь оторвал руку от книги — следом протянулись тончайшие нити, будто паутина, — и поманил Лихо.
— Садись.
И земля вывернулась из-под ног, поблекли запахи, зато краски сделались яркими, невыносимыми почти. А еще Лихо вдруг осознал, что он вновь стал человеком.
Удивительно.
И раздражает. Люди слабы. Убить их легко. Шкура тонкая, кровь сладкая… откуда Лихо это известно? Не ему, но тому, кто…
— Садись, садись, — человек подвинулся, оставляя место на своем плаще, столь древнем и заросшем грязью, копотью, что исходный цвет его невозможно было увидеть.
Лихо присел.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
