Настоящую фамилию убитого им Димы Воронина, известного узкому кругу лиц под прозвищем Капитан, Граев так никогда и не узнал.
– …ты мне не поверишь. А если поверишь – не будешь спать ночами и потеряешь аппетит днем. И проклянешь меня за эту правду. Ты по-прежнему хочешь все знать?
– Да. Я давно не сплю ночами. Любую, самую страшную правду можно пережить… Неизвестность плодит в мозгу чудовищ… Я опознавала Сашу, Павел… И не испугаюсь ничего.
Конечно, она не поверила. Ничему. Как поверить, что ее любимый и любящий муж убил Сашу, и не голыми руками – зубами; что убил еще многих; что перестал быть человеком, превратился даже не в животное – в чудовище, в мифического монстра…
Граев не сдавался, бил и бил в одну точку, как бьет окованный медью таран в крепостную стену – или сломается сам, или подастся кажущаяся несокрушимой кладка.
На стол легли слепки зубов Филы и фотографии истерзанного Саши (значительную площадь снимков по просьбе Граева заретушировали); другие фотографии, запечатлевшие жертв оборотня, там не ретушировали ничего – кровь, куски мяса, разбросанные по сторонам кишки… Прозрачный пакет с длинной темно-бурой шерстью, маленький пакетик со смертоносным серебром; копия заключения Марина с марийским же рукописным добавлением…
Он включил запись последнего разговора с Ворониным – до самого конца не докрутил, нажал «стоп» и тут же запустил кассету снова – стирая запись. И – говорил, говорил, говорил…
Оставался последний козырь – рассказ старика. Граев собрался выложить и его, когда Катя замолчала. Совсем. Сидела и глядела в одну точку, ни на что не реагируя…
Граев навел беспорядок в закусках, сходил и вылил часть вина из бутылок (за маленькой дверцей действительно был санузел) – Катя оставалась в том же положении; вышел в зал, попросил подавать горячее, убрал в «дипломат» все вещдоки – она сидела бледной восковой фигурой…
Принесли что-то мясное, безумно ароматное и вкусное, Граев ковырял вилкой в тарелке, с отвращением смотрел на коньяк и тоскливо размышлял: что же хуже, ложь или правда? И почему они одинаково жестоко убивают любящих женщин? Ему хотелось что-то сделать, но он не знал – что… Вытащить ее из-под пуль было бы проще. Хотя и пули еще вполне вероятны…
Она заговорила. И Граев понял, что опять в ней ошибся. У Кати не было прострации или приступа аутизма – все это время шла огромная и напряженная работа безупречно, без малейшей паники и смятения мыслящего мозга. Она пыталась найти брешь, изъян в его выкладках – и не находила изъяна.
Ни ошеломления, ни истерики – страшные боль, и горечь, и желание любой ценой понять все до конца, вскрыть все нарывы и вытряхнуть из шкафов все скелеты…
А еще Граев чувствовал ее кошмарное одиночество…
Она задавала вопросы – четкие, острые как бритва вопросы, последовательно и с железной логикой восполняя все пробелы его рассказа. Об ответах на некоторые из них он мог лишь догадываться – но и догадки идеально ложились в схему.
– Как она отравила Михаила?
– Не знаю. У нее было много времени, больше года. Терпеливо искала случай… Например, могла подойти к даче под видом деревенской тетки и предложить купить парного молока. Или соленых огурчиков. В лицо он ее не знал.
(О достаточно случайной фразе Марина про нью-йоркский водопровод Граев вспомнит много позже.)
– Как могла такая тема, такая лаборатория, по на откуп кучке преступников?
– Девяносто первый год. Другого ответа нет. Тогда приватизировали не только фабрики и заводы… И у Конторы, и у армии тоже хапнули немало… Про сгинувшее армейское имущество и эшелоны с оружием, всплывшие в мятежных республиках, писали много… А Контора… После путча Контора просто рухнула. Череда самоубийств и вроде естественных смертей. Волна перебежчиков за границей. Исчезнувшие архивы. Хаос расформирований, переименований, дроблений на отдельные структуры. Наверняка в этой кутерьме нашлись бесхозные и резидентуры, и внутренние осведомители, и секретные лаборатории… А здесь в перспективе пахло очень большими деньгами…
Граев отвечал, и в нем крепло убеждение в том, что она сама, без его помощи, вполне могла распутать дело. И распутала бы, будь мужчиной и имей крепкие кулаки…
– Что с Ворониным?
– Застрелился. Под тяжестью улик и грузом раскаяния…
– А стоило ему стреляться? – Зеленые глазищи уперлись в Граева так, что он и сам на секунду ощутил сомнение.
Он подумал, как Воронин разбивал суставы пальцев умирающего с заточкой в сердце Марина (рукоятью пистолета? подвернувшимся камнем?) – и, наверное, разбивал равнодушно, без всякой злобы, просто чтобы сбить с пути следствие… И сказал твердо:
– Стоило.
– А эти, которые главные? Ты признал свое поражение?
– Я признаю одно поражение, последнее и окончательное, – смерть. Все остальное – отложенная партия. Но доиграть хочу двумя руками.
И тогда она сама сделала вывод, о котором он ей ничего не сказал:
– Значит, если он был там не один такой, ты сейчас под прицелом. И я тоже. Так?
Именно так оно и было. Если в этой мутной заводи есть еще зубастые щуки – брать их нужно на живца. На Катю. Он решил, что таить это от нее не следует – к чертям, пусть страх за жизнь и азарт борьбы забьют, заглушат то жуткое и мрачное, что она сегодня узнала. А она будет бороться, Граев был уверен.
– Так. Если это тебя утешит – меня убьют на час раньше. А я постараюсь, чтобы этого не случилось. Чтобы они поверили всей дезе, что я пихнул через Воронина…
– И что нам надо делать, чтобы они наверняка поверили? Мы в одной лодке, Граев, и не пытайся меня высадить. Я плавать не умею.
Ну вот, и для нее он стал просто Граев.
– Ничего особенного делать не надо. Самое главное – надежно залегендировать этот вечер… Мы с тобой тут хорошо поужинали (оба не съели ни крошки), хорошо выпили… Были вместе все время. «Жучков» тут нет, я проверял.
Он глянул на часы. Все по графику… Взгляд на дверь – защелка повернута. Ну и последний штрих…
– Сейчас к двери подойдет официантка – спросить насчет десерта. Открывать не будем. Я пока в темпе сделаю кучу бычков в пепельнице, а ты, если не трудно, изобрази минут на десять скрип диванных пружин и охи-вздохи по-сладострастнее… Наведем легкий беспорядок в одежде – и уходим.
– Ну-у-у, Граев… – сказала она серьезно. – На карте стоит собственная жизнь, как можно доверять ее такой дешевой имитации? Нет уж, создавать алиби, так непробиваемое…
Она расстегнула верхнюю пуговицу. Потом вторую. Потом третью…
Граев посмотрел ей в глаза и понял, что если сейчас уйдет и оставит ее – ему будет плохо, он станет выть и рычать, как после ухода Саши, и бессильно проклинать самого себя… А каково будет Кате, со всем грузом, что он на нее вывалил?..
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
