них смотреть. Завтра чего-нибудь соберем им после Нового года. Не все же гости дотла сожрут?
– Может, я когда получу, хлеба отрежу? – спросил Лопатин.
– Не надо. Я завтра сам.
Сев в машину, «лопух» поставил между колен бутылку с керосином и держал ее двумя руками в грязных белых штопаных шерстяных перчатках, кажется женских.
Лопатин ехал рядом с ним и вспоминал: где он раньше слышал эту фамилию – Рубашкин? И все-таки вспомнил. Слышал ее от Вячеслава до войны, что есть у него в семинаре такой студент Литературного института – Рубашкин; несколько стихов его напечатали, а первой книжки никак не может издать. Куда ее ни сунешь – всюду по каким-нибудь параметрам не подходит! Значит, это и был тот самый довоенный Рубашкин.
– Сколько вашему ребенку? – спросил Лопатин.
– Четыре месяца, четыре! – зло повторил «лопух», словно его не спросили, а ударили.
«Ребенка уже во время войны придумали, умники», – Лопатил сознавал несправедливость своей мысли, но все равно сердился от невозможности помочь. И вдруг подумал: «А что, если можно помочь? Если все-таки можно?»
Ему вспомнились слова режиссера о мешке угля, который он получил как премию от студии, когда кончил картину. «Вот закончу работать над сценарием и попрошу у них там за это два ведра угля. Без объяснения причин. Попрошу, и все!»
– Если можно, остановите здесь, – попросил «лопух».
– Прижмитесь к тротуару, – приказал Лопатин водителю.
«Лопух» вылез и, сказав «до свидания», еще стоял у открытой дверцы машины. Первый не протянул руку, дожидался, чтобы это сделал старший.
«Воспитанный мальчик», – подумал Лопатин, пожимая его ледяную руку, с которой тот поспешно стащил свою штопаную перчатку. Наверно, правда, что не умеет торговаться на толкучке.
И вдруг спросил:
– Это ваш дом?
– Да.
– А какая квартира?
– А зачем вам?
– Спросил – значит, хочу знать.
– Четырнадцатая.
– Ладно, до свидания, – сказал Лопатин и захлопнул дверцу.
Когда, получив все, что полагалось на продпункте, они с опозданием на пятнадцать минут подъехали к студии, водитель сказал, что подполковник велел узнать у Лопатина, до какого часа он будет здесь.
– До семи. А что?
Водитель объяснил, что подполковник хотел заехать сегодня завезти билет на ашхабадский поезд и проститься, потому что сам уезжает сегодня в командировку во Фрунзе.
– Передайте, что до семи наверняка буду, – сказал Лопатин и, вылезая, прихватил с собой вещевой мешок с продуктами.
– А вы оставили бы мешок, товарищ майор. Подполковник сказал, чтоб, если захотите, я отвез на квартиру.
– Спасибо, раз так, – Лопатин бросил мешок обратно в машину.
Работа была в самом разгаре, когда в монтажную вошел Губер.
– Во-первых, билет, – сказал он, поздоровавшись с режиссером и Лопатиным.
– А во-вторых, кажется, будем прощаться? – сказал Лопатин, засовывая билет в карман гимнастерки.
– Пока еще нет, – сказал Губер. – Виноват, но приказано оторвать вас от работы.
– Кем это приказано? – сердито спросил режиссер.
– Позвонили от товарища Юсупова. Просили привезти Василия Николаевича к нему в ЦК.
– Ну уж тут сам бог велел, – развел руками режиссер. – Поезжайте, а я без вас пока сметаю дальше на живую нитку. Потом вместе посмотрим. Никогда с ним не встречались?
– Никогда.
– Поезжайте, вам будет интересно. Жаль только, заранее не знали, по-другому бы работу построили. Ладно, что делать!
Делать было действительно нечего, оставалось ехать.
– Зачем это он меня вдруг вызвал? – спросил Лопатин, когда они с Губером сели в машину.
– Раз вызвал, значит, понадобились ему. Мне приказали, чтоб сам вас в ЦК доставил. Ничего не имеете против?
– Не сердитесь на меня за тот разговор по телефону, ладно? – сказал Лопатин.
– За тот разговор не сержусь. А что про свой орден не сообщили, сочли меня мелким человеком, – обижен, не скрою. Если б сказали, хотя и скромно, обмыли бы у меня дома. Все же в одной газете работаем.
– И за это. Не прав перед вами. А откуда вы узнали?
– Оттуда же, откуда и всегда. От редактора. К вашему сведению, когда кто-нибудь в редакции орден получает, он всем прочим дает по телеграмме, чтобы знали, завидовали и старались. Нате вчерашнюю газету, самолетом пришла. Посмертная корреспонденция Хохлачева напечатана.
Лопатин взял газету и увидел на четвертой полосе напечатанную подвалом корреспонденцию, о которой шла речь. Значит, Хохлачев еще раньше, до гибели, летал на штурмовку и, уже написав корреспонденцию, полетел еще раз… Фамилия была в рамке, но о смерти – как погиб – ничего не было. Слишком много людей каждый день умирает на фронте – если про всех печатать, заняло бы все четыре полосы. И для своего не стали делать исключения. Правильно, конечно. Только под корреспонденцией поставили дату, когда была написана, и пометку: «Задержана доставкой».
– Машина за вами придет второго, в десять ровно, – сказал Губер. – Билет у вас. Место верхнее. Но вагон, думаю, будет неполный. Оттуда, от Красноводска, всегда набито, а туда, до конца, до Каспия, последнее время мало кто едет. Главным образом, гражданские; влезают и вылезают по пути.
– А вы много ездили по этой дороге? – спросил Лопатин.
– Ездил, но не так много. Округ-то необъятный – целая страна.
– А зачем теперь во Фрунзе?
– В пехотное училище. Первого будет выпуск, приказано дать заметку. Ваше дело – воевать, наше – ковать кадры, – усмехнулся Губер.
Они вышли у здания ЦК; Губер довел Лопатина до дверей и остановился:
– Пропуска вам не надо, пропустят по документу. Обратно на киностудию доставят. А я откланяюсь. Иначе на поезд не успею.
– Значит, Новый год – во Фрунзе, без семьи? – спросил Лопатин.
– Выходит, так. Но, откровенно говоря, жена не против этой командировки. Есть от нее задание – по дороге во Фрунзе на станции Мерке, пока поезд стоит, сахару для ребят купить. Там сахаром торгуют, и сравнительно дешево. Можно было бы сменять, говорят, за вещи больше сахару получишь, чем за деньги, но форма этого не позволяет! Жена здесь продала отрез на шинель и сапоги на толкучке и с собой деньги дала. У меня ведь кроме того сына, о котором рассказывал, еще двое – трех и двух лет. Не говорил вам?
– Не говорили.
– Первая жена умерла, а на второй поздно женился, под самую войну.
Кабинет, в который вошел Лопатин, был похож на другие такие кабинеты, где ему приходилось бывать во время довоенных поездок. Только больше, чем обычно, стояло телефонов и на письменном столе, и на длинном, для заседаний.
У дальнего конца этого очень длинного стола сидели два человека. Когда Лопатин вошел, они поднялись ему навстречу. Оба были в полувоенном. Один, бритоголовый, невысокий, но из-за неимоверной ширины в плечах
