— Милый дедушка, вы тысячу раз говорили мне, что доверяете моему уму и чувству приличия и даже готовы предоставить мне право выбрать себе супруга по сердцу. Помните, когда мне предлагали всякие «блестящие партии», вы каждый раз одобряли нежелание выходить замуж по расчету или из тщеславия и не раз говорили, что предпочли бы видеть меня замужем за каким-нибудь честным рабочим, чем за одним из тех наглых, низких аристократов, которые злобствуют по поводу вашей политической деятельности, а сами раболепствуют перед вами, потому что вы богаты. И, наконец, не далее как сегодня вы сказали кузине… я заставила ее несколько раз повторить мне ваши слова, чтобы быть уверенной, что вы не рассердитесь за то, что я скажу вам сейчас. Милый дедушка, вот тот, кого я избрала себе в супруги, и если вы одобряете мой выбор и благословите нас…
Но тут Изольда вынуждена была остановиться: изумление, гнев, досада, а более всего, пожалуй, растерянность, сознание, что ему нечего отвечать, — все это так подействовало на старого графа, что силы внезапно оставили его; в ушах у него застучало, он упал в кресло, лицо его побагровело, потом стало мертвенно-бледным.
Увидев, что ему дурно, Изольда вскрикнула и припала к его коленям.
— Несчастное дитя, — с трудом произнес старик, — вы убиваете меня… — И упал без чувств.
ГЛАВА XXXIV
У графа сделался сильный прилив крови к голове, который вначале приняли за апоплексический удар. В замке поднялась суматоха. Однако, когда ему пустили кровь, он пришел в себя и протянул руку внучке, которая, помертвев, еще более бледная, чем он, стояла на коленях у его постели. Старый граф ослабел духом и телом и как будто совсем забыл о поразившем его заявлении Изольды. К утру он уснул довольно спокойным сном, разбитая усталостью девушка тоже задремала, полусидя на подушке в ногах его постели и припав лицом к одеялу.
То, что выстрадал Пьер в эту ночь, превосходило все те страдания, которые довелось ему до сих пор испытать. Сначала он помог Изольде перенести графа в его спальню, позвать людей, послать за врачом. Но когда лекарь удалил из комнаты больного всех, кроме мадемуазель де Вильпрё и ее брата, и Пьер был вынужден уйти из замка, где дальнейшее его присутствие было бы неоправданно, сердцем его овладели отчаяние, ужас, тревога. Он представлял себе, как страдает Изольда, ему казалось, что граф умирает и виноват в этом он, Пьер, что он совершил преступление, и угрызения совести терзали его. До самого утра он все бродил по парку, то и дело наведываясь в замок к Савиньене, чтобы узнать о состоянии графа. Та, узнав о несчастье, сразу же бросилась к Изольде и теперь сидела неотлучно в соседней со спальней комнате, только время от времени потихоньку спускаясь в парк, чтобы успокоить своего друга. Услышав от нее наконец, что больной вне опасности и, по словам врача, приступ не повлечет за собой никаких серьезных последствий, Пьер вновь пошел в парк, весь отдавшись теперь своим мыслям. Его потянуло в те аллеи, где он и прежде не раз предавался размышлениям, где он испытал светлые радости своей целомудренной любви. Вначале он думал только о том, что было связано с теперешним его положением. Что ждет его — вечный союз или разлука навеки? Он вспомнил о непреклонной решимости юной Изольды, о гневе и испуге старого графа… Кто из них возьмет верх? Он забыл о тех непреодолимых препятствиях, которые завтра же должна была воздвигнуть перед ним его собственная совесть; все сомнения его растворялись в невыразимой радости разделенной любви. Он успокаивал себя, что Изольда сумеет преодолеть сопротивление своей семьи; он с благоговением вверял ей свою судьбу. К тому же кровь бурлила в его жилах, мысли его путались, в ушах все еще звучал ее ангельский голос, и при воспоминании о последних ее словах сердце его начинало так отчаянно биться, что он вынужден был то и дело останавливаться, чтобы не задохнуться от счастья. Ночь была темная, дождливая. Он шел, ничего не замечая вокруг себя, шел все вперед по мокрому песку, по холодной траве. Сильные порывы осеннего ветра поднимали и кружили вокруг него опавшие листья. Яростный ветер, беспокойная природа — все было под стать смятенному, тревожному состоянию его души.
Но вот занялась заря, и Пьер вдруг увидел, что находится на том самом месте, где четыре месяца назад в такой же ранний час, обуреваемый сомнениями, он мучительно старался разобраться в проблеме богатства и бедности. С того дня, памятного ему и по другим причинам, он не раз возвращался мыслью к этому предмету. И если с тех пор многое стало ему яснее, если некоторые вечные истины и проложили себе путь в хаосе его мыслей, если ему удалось определить свое отношение к современному ему обществу и выработать приемлемые для себя правила поведения в нем, сама эта проблема оставалась для Пьера такой же животрепещущей и неразрешимой, как и для самых мудрых из его современников. Ему суждено было немало еще поблуждать среди различных символов веры, несовершенных учений, всяких политических и философских систем, ему предстояло немало еще увлечений, ошибок, разочарований, прежде чем блеснул перед ним свет того более обнадеживающего и достоверного учения, которое озаряет ныне народу широкие горизонты.
И в своем ликовании, среди любовного опьянения он вспомнил вдруг о возложенном им на себя в то утро суровом долге, о своем намерении искать истину и справедливость — и ужаснулся при мысли о богатстве, которое само, казалось, шло теперь к нему в руки, суля все радости существования в мире избранных. Сколько бы ни сопротивлялся господин де Вильпрё намерениям внучки, он не в силах помешать Пьеру стать ее мужем: граф стар, Изольда непреклонна и любит. Стоит только согласиться, произнести клятву — и все эти земли, этот замок, этот прекрасный парк, впервые внушивший ему мысль о возможности победить и усовершенствовать природу, будут его достоянием. Если бы вырвать из сердца эту мучительную жалость к людям! Прожить сорок — пятьдесят лет в радости и довольстве… забыть о своих планах, о той великой цели… оказаться под защитой закона, не препятствующего, даже чуть ли не освящающего право отдельных избранников на счастье. Разве для того, чтобы стать счастливым, ему необходимо отречься от своих убеждений? Почему не отдаться на волю случая, не воспользоваться этим удачным стечением обстоятельств, не поступить так, как поступил бы на его месте Амори, этот истинный человек своего времени, удачливый выскочка, будущий художник-завоеватель или нечаянный богач, — и при этом не отказываться от своих идеалов? Разве не мог он употребить свое богатство во благо другим, делать как можно больше добра людям, строить школы, больницы, производить на своих землях опыты различных способов обработки полей, выгодных бедным землепашцам? Эти благородные планы быстро пронеслись в его голове, и ему на миг показалось, что они не столь уж неосуществимы. Изольда, конечно, не станет ни в чем ему мешать — ведь у нее доброе сердце и твердая воля, она еще поддержит его, она еще поможет ему. Может, именно это и имела она в виду, собираясь сломить его бескорыстие и гордость?
Но раздумывая об обязанностях, которые налагает богатство на человека, столь страстно, как он, пекущегося о благе своих ближних, Пьер испугался своего невежества. «Что есть у меня, кроме добрых намерений? — вопрошал он себя. — Достаточно ли я образован, чтобы суметь развивать свои идеи, осуществлять их, применять на деле?» Он попытался представить себе, сколько доброго, умного, полезного людям сумеет он совершить после того, как станет владельцем всех этих богатств, — и не смог. Его натуре, глубоко верующей, склонной к умозрительности, к мечтательности, было чуждо практическое начало — та особая сообразительность, сметливость, словом, та способность рассчитывать, которой должен в высшей степени обладать человек, задумавший творить добро в обществе, где царствует зло. Пьер подверг внимательному анализу свои умственные возможности — без ложной скромности, но и без всякого снисхождения, не позволяя жажде счастья убаюкать себя иллюзиями. И понял, что таким человеком быть не может. Он всегда будет во власти идеала, но никогда не сумеет претворить его в жизнь. Пьеру шел двадцать второй год. В сфере нравственных понятий он знал все, что знали самые просвещенные его современники, вне этой сферы он был невеждой. Учиться нужно с детства, наверстывать упущенное было поздно, а он не обладал тем врожденным даром постижения, которое у иных восполняет отсутствие систематического образования. И вновь подумал он о тлетворной стороне богатства — не исказит ли оно добрых его намерений, прежде чем он успеет познать все то, чего не знает, не заставит ли оно его невольно осквернить свой идеал. Он вспомнил о графе де Вильпрё с его прекрасными теориями и столь жалким их применением и подумал, что и тот, быть может, в свои юные годы проникнут был любовью к справедливости. И ему стало страшно при мысли, что он будет богат, — он испугался, что будет любить богатство ради самого богатства и окажется неспособным использовать его ради блага других.
