Комментарий Олега Владимировича:
«…записок как таковых не было. Это — синтез из моих бесед в Лондоне и Париже. А Винн мог дать только то, что я ему подсказывал в силу оперативной необходимости.
Блеф заключался в том, что Дерябин, беглец из КГБ, прекрасно знал, откуда «записки» — это были магнитофонные записи тех самых семнадцати бесед со мной четырех офицеров СИС и ЦРУ в Англии и Франции.
В них, которые выглядели как экспромт, часто оперативная информация прерывалась моими комментариями из моей прошлой жизни или настоящей советской действительности. Это была тактическая уловка для выигрывания времени при обдумывании ответов на вопросы, которые мне ставили мои «коллеги» по западным службам.
Я мог варьировать сведениями о разведке хотя бы потому, что за последние пять-семь лет на Запад работал предатель — офицер ГРУ Попов И., как стало известно позднее, генерал Поляков…
О каких «подстрочных комментариях Дерябина» говорит Джибни? Подстрочные примечания — это плод сотрудников ЦРУ и СИС, а Дерябин — ширма для наивного читателя… Этот перебежчик отстал от своего «офиса» в КГБ лет на десять… И по теории разведки и по спецтерминологии…»
Далее я не буду отмечать, когда говорит Пеньковский, а когда я вставляю свои высказывания — лучше всего: пусть говорит он!
Итак, отрывки из «Рукописи Пеньковского», им самим составленные «после расстрела»:
«Комментируя «записки», инспирированные на Западе, мне хотелось начать с обстоятельств их появления. Уже тогда ЦРУ и СИС пытались использовать «записки» для вбивания клина между нашими разведками — военной и госбезопасности.
Но, как и в прошлые годы, две разведки решали одну, причем глобальную задачу: стратегическая дезинформация противника по сохранению Кубы независимой и, как следствие, на фоне возможной ядерной конфронтации, решение проблемы «ядерного щита» моей страны. Поэтому комментарий к «предисловию к книге» имеет особое значение: дает ключ к пониманию всех остальных «записок», состряпанных на Западе.
Первое. (У Пеньковского это слово было подчеркнуто дважды.) Суд с приговором Винну — по-настоящему, а мне — согласно разработанной легенде. К этому сложному для меня моменту я шел с 1957 года, когда по заданию ГРУ впервые пытался втереться в доверие турецких и американских спецслужб.
Мы торопили события: отставание в ядерной защите грозило дать «карт-бланш» американцам. Ведь если мы создадим паритет ядерных сил, то процесс обмена взаимными ядерными ударами станет невозможным!
Уже тогда, в 1957 году, выстраивалась моя легенда: мои возможности — это ГРУ (Минобороны), мотивы — мое прошлое (отец-белогвардеец) и не оцененное по достоинству мое военное время с добавлением материальных пристрастий (сбыт вещей на рынках Анкары). Позднее — похоть к девицам.
Главный блеф: «мы отстали, и Хрущев обманывает Запад в том, что мы в состоянии нанести превентивный удар (или ответный) — у нас таких сил нет…»
Когда не удалось войти в доверие в Турции, то решили действовать с позиции Москвы, прикрыв меня ГК КНИР. Очень опасались, что американцы не клюнут! Очень это походило на подставу! Но удалось расшевелить англичан, и игра пошла!
Второе. «Крыша» ГК КНИР давала возможность для выездов за рубеж, где закреплялась моя «вербовка» спецслужбами, но нужна была компрометации их работы в СССР, и я стал невыездным, хотя и говорил, что вот-вот поеду за рубеж снова.
Джибни пишет:
«По свидетельству советских прокуроров информация, которую Пеньковский передавал на Запад, касалась, главным образом, экономических и технических вопросов и лишь в самой минимальной степени содержала сведения секретного военного характера…»
Все верно. На суде я предстал в качестве «полковника артиллерии в запасе» и «гражданским служащим». Просто советская сторона не могла публично признать, что в Москве наши спецслужбы ведут разведработу с позиции ведомств государственного масштаба. Ведь в то время официально ни ГРУ, ни разведка КГБ не существовали!
С другой стороны, во время суда мы стремились создать впечатление, что я не сознался во всех «грехах» в вопросах передачи документов. А именно в них содержалась главная деза — стратегическая. Нужно было подыграть Западу и убедить американцев и англичан в том, что они потеряли «ценного источника».
Джибни об этом говорит так: «…текст обвинительного заключения разоблачал ложь (не было военных секретов), так как содержал формулировки, например, типа: «совершенно секретная информация, …документы особой важности… экономического, политического и военного характера… Секретные разработки в области космоса… войск в Германии» Или: «…списки офицеров и генералов ПВО, новая советская техника, материалы по ракетной технологии… атомной энергетике…»
Мы убедили Запад, что отстаем от американцев в ракетах и атомных зарядах. Но не настолько, чтобы хотя бы не «огрызнуться», если они все же решатся напасть на нас согласно уже разработанным ими планам. Вернее всего, эта информация позволила американцам не принимать решение наносить превентивный удар по СССР, предпочтя обойтись, при необходимости, обычными видами вооружений.
Третье. Военный прокурор Горный говорил: «Обвиняемый Пеньковский — отступник, карьерист, морально разложившаяся личность…» В этой игре это было самое трудное: слышать такое! Ведь в зале сидели матушка, жена, дочь, товарищи… Все, что я мог сказать им — «так было надо!»
И уверен: каждый понял эту фразу по-своему. Поняла меня во время встречи в тюрьме мама, и после «расстрела» она ни о чем не расспрашивала. Семьей пришлось пожертвовать. Но к этому меня готовили — на войне как на войне!
Попытка сохранить семью не удалась. Моя дочь не имела права знать даже части правды об игре. Жена знала, но безжалостная логика прикрытия игры потребовала от нее отказаться даже от моего имени. Мы виделись, но все реже, когда у нее был отпуск. Она приезжала в Ейск на берег Азовского моря, где мы с мамой жили первое время. И мы все больше отдалялись друг от друга.
Четвертое. Вот Джибни провозглашает: «Олег Пеньковский в одиночку взломал систему безопасности государства…» Что же это за «безопасность», если один человек может это сделать?! Наивные рассуждения! Далее: «…важность работы Пеньковского подтверждается теми мерами, которые были приняты сразу же после его ареста…» Речь идет о маршале артиллерии Варенцове и руководителе ГРУ Серове.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
