распространенной легенды, рисующей ее женщиной безмужней и в то же время далеко не чуждой плотских радостей, женщиной, ненасытной в своих сексуальных аппетитах и не знающей преград в их удовлетворении.
Давно уже прошли те дни, когда Елизавета представлялась всем восторженной юной дамой, беззаботно флиртующей со своим воздыхателем Лестером. В сравнении с тем, что о ней говорили в 70-е, этот образ — сама невинность. Теперь в королеве видели расчетливую, даже жестокую хищницу. «Всякому было что рассказать» о ее распущенности да и о придворных, погрязших в пороке. В августе 1570 года в Норидже состоялся суд, рассмотревший дело о клевете, который приговорил нескольких человек к смертной казни. «У милорда Лестера двое детей от королевы», а весь двор — это сплошной разврат, патетически возглашали обвиняемые. Местный пастор пугал прихожан рассказами о безудержных любовных похождениях забывшей о своем королевском достоинстве Елизаветы, в которые она вовлекает и своих приближенных.
Парламентский акт, ограничивающий круг претендентов на престол «естественными продолжателями плоти Ее Величества королевы», породил массу насмешек, ибо «естественные продолжатели» — это выродки, ведь, хотя никто мифических детей Елизаветы от Лестера собственными глазами не видел, широко бытовало мнение, что они действительно существуют. Утверждали, что этот акт написан под диктовку графа, так что, если уж самому ему английский трон заказан, то пусть хотя бы дети когда-нибудь взойдут на него.
При европейских дворах тоже вовсю перемывали косточки английской королеве-сластолюбице. Венецианский посол в Испании уверял, что у Елизаветы тринадцать детей разного пола и одну из дочерей она собирается выдать за сына Сесила. Испанский посол Де Снес в донесениях своему королю отзывался о ней в самых оскорбительных выражениях. Французы обзывали ее лошадкой, которую гоняют и в хвост и в гриву собственные вассалы. То же самое, между прочим, полвека назад говорили о тетке Елизаветы Марии Болейн, которая, едва достигнув половой зрелости, якобы принялась вместе со своей младшей сестрой Анной обслуживать короля Франциска I и его приближенных. Когда еще шли переговоры о возможном браке между Елизаветой и принцем Генрихом, один из французских придворных предложил, чтобы в брачный договор был включен такой пункт: королева выходит за принца, а ее любовник Лестер наследует любовницу принца, мадемуазель Шатонеф.
Что же до самого Лестера, то его вообще чернили все кому не лень. Раньше на каждом углу, в каждой таверне болтали, что он соблазнил королеву и убил жену, теперь к старым обвинениям добавилось еще одно: этот развратник убил барона Джона Шеффилда, мужа своей любовницы Дуглас Шеффилд. Согласно легенде, незадолго до смерти барона, последовавшей в 1568 году, Лестер написал своей возлюбленной письмо, в котором выражал решимость устранить главное препятствие на пути их полного воссоединения. Иными словами, речь шла об убийстве барона. Лестер якобы призвал одного итальянского аптекаря, большого специалиста по ядам, и велел ему пустить в ход свое искусство. Вскоре после этого барон был обнаружен мертвым у себя дома.
Но преуспевал на любовном фронте не один Лестер. Елизавета, по слухам, тоже соблазняла юных красавцев, кроме того, за немалые деньги нанимала шпионить за ними, стоило кому-нибудь сделать шаг в сторону. На первое место среди фаворитов молва ставила Эдуарда де Вира, графа Оксфорда, юного кареглазого придворного с мальчишескими манерами, во взгляде которого поэтическая томность сочеталась с надменностью высокородного аристократа. Оксфорд мог похвастать всем тем, что Елизавета ценила в мужчинах. Он был хоть и невелик ростом, но сложен атлетически, на ристалище ему не было равных, несмотря на молодость, он всегда выходил победителем. Ловкий и неутомимый танцор — идеальный партнер для королевы, — он обладал тонким музыкальным слухом и отменно играл на клавесине. Он писал совсем недурные стихи, а полученное в детстве образование отточило его ум и восприятие — в компании со столь любимыми Елизаветой античными авторами он чувствовал себя как дома.
В общем, всем хорош, за одним лишь, быть может, исключением — все-таки семнадцать лет разницы в возрасте, что заставляло королеву «наслаждаться скорее его обществом, танцевальным искусством, храбростью в турнирных боях, нежели чем-либо другим». Любители позлословить толковали и о его постельных доблестях, добавляя, что он поставил на карту все, включая собственный брак, лишь бы стать любовником королевы. С женой он якобы больше не спит, страшась потерять свое положение фаворита.
Но Оксфорд хотя бы сам искал близости с королевой; Кристофера же Хэттона взяли силой, по крайней мере такую сплетню пустили ядовитая Бесс Хардвик да и другие тоже. Елизавета якобы вешалась ему на шею при всех, так что бедняга в смущении вынужден был буквально бежать — хотя тайком нередко пробирался в ее спальню, удовлетворяя вместе с Лестером ненасытную похоть Елизаветы. «Хэттон имеет слишком свободный доступ в покои королевы, чего не может быть, коли Ее Величество действительно такая достойная и целомудренная женщина, как о ней некоторые говорят», — гневно восклицал один священнослужитель, добавляя к этому такие непристойности, каких и бумага не выдержит; так докладывал Лестеру один из его людей, судя по всему, совершенно потрясенный увиденным и услышанным.
Темноволосый, высокий, необыкновенно привлекательный молодой человек, Хэттон навлек на себя подозрения не в последнюю очередь потому, что слишком быстро занял привилегированное положение при дворе. Он был юристом, и весьма одаренным, но королеву, как говорили, привлек прежде всего как превосходный танцор. Она поставила Хэттона во главе гильдии адвокатов, одновременно удерживая его подле себя как партнера по танцам и робкого воздыхателя. Впрочем, что бы там о нем ни судачили, Хэттон по природе своей был скорее склонным стать добропорядочным семьянином, нежели быть повесой; перед Елизаветой он преклонялся, а она всячески поощряла это чувство, называя его «барашком»; впоследствии королева сделала его лорд-канцлером.
Тем не менее в глазах общества Кристофер Хэттон пополнил список ее возлюбленных. Репутация королевы продолжала стремительно падать. Да, народ считал ее достойной дочерью Генриха VIII, наделенной неукротимой энергией и исключительным мужеством; но унаследовала она у отца также склонность к бесстыдной распущенности, а этого люди перенести не могли. Елизавета уводила мужчин от их жен или, как в случае с Хэттоном и Лестером, не позволяла жениться вообще (для последнего это было чревато пресечением рода, ведь и его брат Эмброз Дадли был бездетен). Она превратила двор в настоящий гарем, избавляясь от достойных вельмож старой выучки и заменяя их юными хлыщами и распутниками. Она без стеснения заигрывала со своими фаворитами на глазах у всего двора, поощряя тем самым невоздержанность и в других. Приближаясь к сорока, Елизавета распростилась с молодостью, но так и не сделалась почтенной замужней матроной. В лучшем случае она являла собою пример тяжелой
