отменных мастеров?..
– А что же? Я верно сказал. Если мастер отменный – у него своя голова. Сам думает. Сам все видит.
– Своя голова у каждого, Пенту?
Семер замотал головой. Как мул на водопое.
– Нет, твое величество. Смею заверить: не всегда! А у отменных мастеров – всегда своя голова. Возьми, к примеру, Джехутимеса…
– Своя голова! – с удовольствием произнес фараон.
– Бек…
– Своя голова!
– Юти…
– Своя!
– Вот видишь, твое величество! Мои слова подтверждаются.
– Что же они делают со своей головой?
Эйе хмыкнул: в самом деле – что делают?
– Они высказывают при помощи своей – а не чужой – головы свои, а не чужие мысли. Только и всего!
Фараон обеими ладонями изобразил подобие качки на море:
– Своя голова. Свои мысли. Своя голова. Свои мысли…
– Бакурро смутил тебя. А тот, Ани-кузнец, смутил его величество Гор Нахтнеб-Тейнефер-Иниотефа Второго. В чем разница? Во времени, твое величество!.. Ани говорил: надо восстановить праздник хебсед в том виде, в каком он существовал некогда. А что это значит? Убивать фараонов! Вот что значит! Потому что, говорил Ани-кузнец, нельзя терпеть правления одного человека. Нельзя терпеть, чтобы слово одного человека было как камень и руки у всех, и языки у всех были связаны тем словом. Вот о чем думал Ани!
– Зачем это ему нужно было, Пенту?
– И об этом тоже сказано в тех старинных папирусах. Ани хотел одного, свободы.
– Чего? Чего? – сказал фараон, морщась.
– Свободы.
– Зачем она ему?
– Не знаю.
– Разве он был раб?
– Нет, он был немху. Но дай им волю, – Пенту указал пальцем на стену, – дай им волю, и тогда не того еще потребуют… На чем держится государство? На твердом, словно камень, слове его величества, их величеств, всех правителей Кеми ныне, присно и во веки веков! Да, да, да!
Пенту закончил свое слово, трижды хлопнув ладошами.
– Но что ты думаешь о Бакурро?
– Что думаю?! – Семер всплеснул руками: разве он выражается неясно? – Что думаю?! Бакурро недалеко ушел от Ани. Они словно бы сговорились. Они изъясняются одними словами. Этот Бакурро придумал притчу о каком-то сосуде из Митанни. В этом все отличие его от Ани. Да разве в этом суть? Бакурро произносил слово «свобода»?
– Не помню. Может быть.
– Не произносил, так произнесет! Ведь осмелился же изложить твоему величеству нечто, что, по моему глубокому убеждению, идет во вред Кеми.
Фараон опустил голову и вскинул ее, выпрямляя спину.
– А теперь – ты, Эйе.
Эйе кивнул. Почесал кончик носа. Почесал затылок. Почесал лоб. Точнее, слегка потер его двумя пальцами, точно хотел разгладить морщины.
– Что еще сказал этот Бакурро?
– Разное. Но меня заинтересовала притча о митаннийской бочке, – сказал фараон.
– Потому, что это самое важное?
– Да, важное.
– Потому, что именно в этом увидел твое величество нечто?
– Да.
Эйе продолжал, как бы рассуждая сам с собою:
– Царский писец, лицезреющий великого владыку, слышащий его слово и записывающий его слово на папирусе, вдруг обращает твое внимание на некую сказку. Или притчу. Это не меняет дела. Неизвестно: придумана притча где-то далеко или сочинил ее сам писец? Ибо, как известно, писцы всех времен были мастаками на этот счет. Ум их постоянно бдит. Глаза как бы шарят в поисках чего-то. Им даже не спится по ночам. Писцы всех времен были источниками неких мыслей, которые шли не на пользу.
– Ты имеешь в виду всех писцов?
Эйе не торопился с ответом. Как это понимать: всех писцов? Поголовно всех? Каждого, кто выучился грамоте?..
– Твое величество, грамота во все времена была источником… Как бы это сказать?.. Грамотные всегда о себе много воображают. Это надо иметь в виду. Если этого они не говорят прямо, то это вовсе не значит, что они думают о себе иначе. Я хочу сказать следующее: ухо всегда надо держать востро по отношению к скрибам. Скриб с чернильным прибором и папирусом в руках – опасный человек. Он может покорно записывать все твои слова. Но при этом он может в душе, втихомолку поиздеваться над тобой, если почему-либо твои слова не по нраву ему.
– Вот как! – воскликнул фараон, будто только что ему открыли глаза на дерзновенное поведение скрибов. Будто сам не знал этого.
– Твое величество, можешь поверить мне: писцы – народ не совсем надежный. Я хочу сказать: следует почаще заглядывать в их душу. Очень и очень глубоко. Для чего? Для того, чтобы распознать нечто, что может быть обращено во вред самодержавным владыкам. Есть один путь, чтобы вернее держать их в руках.
– Какой же это путь? – нетерпеливо спросил фараон.
Пенту кивнул: дескать, это очень важно знать.
Эйе загнул большой палец левой руки:
– Один путь: душить…
– Как? Как?
– Душить, – невозмутимо повторил Эйе.
– Кого душить? – Фараон аж приподнялся со скамьи. Это для него было неожиданно.
Эйе улыбнулся:
– Ну, не в прямом смысле. Но – почти. Чтобы не оставалось у них времени на разные там дурацкие размышления…
– … Дурацкие размышления, – произнес фараон. Повторил, как эхо.
– Дело, дело и еще раз дело – вот удел скриба! Слова влетают ему в ухо, и он их записывает на папирусе. Надо, чтобы гнул он спину. Над письмом. И не разгибал спины. Над письмом. Был послушателем великих слов. Вот участь, справедливая участь скриба!.. Такую участь готовили им дальновидные самодержцы, наиболее рукастые правители. И трон бывал непоколебим!
– Есть и другой путь, – сказал Пенту.
– Какой же?
– Тоже очень ясный путь, – ответил Пенту. – Но в нем имеется большой изъян.
– Любопытно…
– Человек – существо думающее. А скриб – тем более! Тут нужна мера.
Эйе заметил, что мера необходима во всем. Даже животворный разлив Хапи не должен переходить предначертанных богом границ.
– А как установить пределы? – спросил Пенту.
– Какие пределы?
– Мышления.
– Их устанавливает его величество, – торжественно провозгласил Эйе.
– Каким образом?
– Своим волеизъявлением. Своим приказом.
Пенту не удовлетворил этот ответ. Он сказал:
– Когда цыпленок зародился в яйце – его нетрудно заметить: достаточно просмотреть на свет. Или чуточку потрясти возле уха. Или разбить яйцо… Но как быть с мыслями?
– С какими?
– Которые в голове скрибов.
Фараон с большим интересом следил за спором семеров. «…И этот и тот, несомненно, люди умные. Больше того, хитрые! Особенно Эйе. Многомудрые и многоопытные они. Говорят дело. Хотя вроде бы и расходятся во мнениях, но в конце концов сойдутся на главном. Не могут не сойтись! Ибо они живут на одной ладье, плывущей в мировом океане, и деваться им некуда…»
Пенту пояснил:
– Узнать, что творится в голове скриба, так же трудно, как угадать намерения
