* * *
По данным загса, Виктория Мендере была на четыре года моложе своего супруга, который собирался отпраздновать свое пятидесятилетие. Однако выглядела она гораздо старше, поскольку давно уже не ухаживала за лицом, не делала прически, не следила за руками. Виктория Мендере полагала, что у замужней женщины есть более важные обязанности: растить детей, ухаживать за мужем, вести домашние дела. Детей у нее не было и никогда уже не будет, муж — благодаря многолетнему режиму тирании — приучен к дисциплине, и теперь можно было все силы направить на украшение быта: под красотой же Виктория Мендере подразумевала идеальный порядок.
Потайную щеколду садовой калитки тетушка Зандбург обнаружила со сноровкой бывалого детектива. Они вступили на территорию образцово распланированного хозяйства, где все находилось строго на своем месте: и клумбы с тюльпанами и гвоздикой, отгороженные бордюром из половинок кирпича, и плантации роз, и сектор ягодно-овощной; между выложенными цементной плиткой дорожками зеленели прямоугольные газоны, посреди которых возвышались поливочные приспособления, и были бы тщетны поиски местечка, где можно поставить шезлонг или просто поваляться на траве и позагорать. По внутреннему распорядку в доме мадам Мендере отдыхать полагалось только в гостиной на диване.
— Как это вы без предварительного звонка? — ответив на приветствие, упрекнула визитеров Виктория Мендере. — Я испекла бы пирог или хотя бы прибралась в доме. Муж сегодня тоже вернется поздно, по понедельникам у него самая горячая работа.
Заметив, что хозяйка не отводит глаз от его перепачканной обуви, Яункалн попросил:
— Может, у вас найдутся лишние тапки, не хочется пол марать.
— Ах что вы, что вы!.. — Мендере, наконец, позволила им пройти в коридор и быстро отыскала две пары домашних туфель. — Просто, чтобы вы себя лучше чувствовали, только ради этого. Я, например, ужасно мучаюсь, если, придя с улицы, не могу сразу переобуться; мне кажется, я бог знает какую инфекцию несу в дом.
Квартира сверкала чистотой, и Яункалн не мог себе представить, какой блеск тут еще можно было навести, разве что снять белые пикейные чехлы в гостиной.
— Эмиль мой тоже уверяет, что это старомодно, — Мендере словно прочитала его мысли. — Но он не так много зарабатывает, чтобы ежегодно менять на креслах обивку.
Обстановка квартиры не наводила на мысль о скудости доходов хозяина. Скорее напротив: ее смело можно было назвать выставкой достижений мендеровского хозяйства или экспозицией образцов продукции заграничных фирм. Даже мягкая накидка, защищавшая экран телевизора от солнечных лучей, рекламировала знаменитые игорные дома средиземноморского побережья. Буфет, стеклянный шкаф, полированная витрина были до предела набиты хрусталем, сервизами, кубками, фужерами и рюмками, дорогими безделушками. На почетном месте красовалась дюжина книжек, чей по-военному строгий ранжир с двух сторон поддерживали два фарфоровых филина.
— Это визит вежливости, — усевшись в кресло, пояснила тетушка Зандбург повод неожиданного вторжения. — Теодор Яункалн приступает к работе в милиции и теперь будет заботиться о порядке в нашем городе, поэтому, я считаю, ему надо аккредитоваться в лучших домах Вентспилса. С вашим мужем я его познакомила еще позавчера, Эмиль, наверно, рассказывал...
— Разве он мне когда что рассказывает? — нахмурилась Виктория. — Да я и не спрашиваю. Настоящая женщина никогда не суется в служебные дела мужа, у меня от своих забот голова идет кругом... Неужели вы и чаю не попьете, мой Эмиль вчера принес такой шикарный электросамовар. Ни за что не скажешь, что не настоящий, тульский, а из Гонконга.
Яункалн обратил внимание на то, что по меньшей мере половина вещей, составлявших предмет гордости Мендерисов, не представляла настоящей ценности, а была лишь искусной имитацией, серийной продукцией индустрии сувениров. В том числе и никелированный пистолет, красовавшийся в буфете между штампованным японским Буддой и пластмассовой маской африканского военного божка, тоже, наверно, был превосходно сработанной зажигалкой. Он встал, отодвинул стекло, затем спросил:
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Разрешите взглянуть?
Не дожидаясь согласия хозяйки, Яункалн взял пистолет. Он оказался на удивление тяжелым. Нажал спусковой крючок, тот не поддался; тогда Яункалн заметил собачку предохранителя и понял, что это не зажигалка.
— Гунтис, племянник мой, из Западной Германии привез. В новогоднюю ночь они с Эмилем ракеты пускали и всю округу подняли на ноги. Моему так понравилась эта штучка, что он откупил ее за полдюжины коньяка у этого пьянчужки, сказал, пригодится бандитов пугать, когда «Жигули» купим. Одно время он его днем и ночью в кармане таскал, потом надоело, ракет больше не осталось. Я и положила в буфет; все-таки не в окошко деньги выброшены.
Яункалн внимательно оглядел оружие. Такую маленькую ракетницу он видел впервые. Поднес поближе к свету. Ствол угрожающе блестел, но не мог подсказать, как действовать дальше.
Тетушке Зандбург было чуждо ощущение внутренней неуверенности. Она не допускала и мысли, что могла чего-то не знать.
— Дай-ка посмотреть, Теодор!
Взяла, повернула предохранитель, подняла пистолет вверх и нажала спуск. Раздался сухой, негромкий выстрел. Но ничего не произошло, даже штукатурка не осыпалась, на потолке не было видно ни малейшего повреждения. И тем не менее Яункалну показалось, что это не был просто щелчок. Скорее — имитация выстрела. Пугач. В самом деле, полезная игрушка для робкого владельца автомашины или для нервных дамочек, видящих в каждом запоздалом прохожем потенциального злоумышленника...
На этом рассуждения Яункална оборвались. Стало трудно дышать, глаза жмурились. Сквозь пелену слез он успел заметить, как судорожно зевает тетушка Зандбург, как плачет в три ручья Виктория Мендере. Поняв, что пистолет выстрелил слезоточивым газом, Яункалн распахнул настежь окна и насильно вытащил обеих женщин в коридор, а оттуда в сад.
Раньше других обрела дар речи, конечно же, тетушка Зандбург.
— Вот это был номер, а? Как в первостатейном заграничном детективе. Я могла тебя обчистить так, что и глядеть было бы не на что! У тебя и слезинки не осталось бы, чем потом оплакивать свои убытки.
Тедису Яункалну стало как-то не до шуток. Пытаясь сделать взгляд своих слезящихся глаз пронзительным, он строго обратился к всхлипывающей хозяйке:
— Кто вам привез этот пистолет? Фамилия? Имя?
— Так я разве давеча не сказала? Пьянчужка этот, моряк, племянник мой, Гунтис Пумпур. Даже водку пить приходит к нам уже окосевший. Зато говорун, каких мало. Всучил моему малахольному этот чертов револьверт. Хорошо еще, что в тот раз оставил на хранение десять долларов, будут мне в награду за беспокойство. Ну, я им теперь покажу!
— Это ваше внутреннее семейное дело, только имейте в виду, что телесные повреждения караются по закону. Даже если они заслужены. Еще более строго карается незаконное хранение оружия, не говоря о противозаконных валютных операциях. — Яункалн сам себе страшно нравился в роли стража правопорядка и с каждой последующей фразой становился все торжественней. — Пистолет я вынужден конфисковать. А вас попрошу в конце дня вместе с мужем явиться в милицию, где вы получите официальный документ. Лучше, если вы заранее приготовите письменное объяснение, каким образом приобрели оружие, с какой целью, когда, у кого, сколько заплатили.
— Кто же все это упомнит? А насчет денег, так они лежат у меня в комоде; как лежали, так и лежат, я ни одного цента не истратила, ей-богу! Ползарплаты мой Эмиль вливает этому алкоголику в глотку, лишь бы тот привозил ему всякую заграничную ерунду. Даже радио не мог купить в нормальном магазине, подавай ему из Гамбурга.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— И какой же приемник он привез вашему мужу? — Яункалн напрягся, как заведенная пружина.
— Да разве упомнишь все эти японские названия? Пройдите в комнату и разберите, что там написано, коли охота.
* * *
