всегда часа на три. Сидела как истукан, чашка за чашкой наливалась чаем, и Яра понятия не имела, чем ее занимать. Если бы Суповна хотя бы готовила! Но готовила Суповна исключительно в ШНыре. Здесь же даже к кастрюлям не прикасалась, разве что Илью порой брала своими огромными красными ручищами, но ненадолго, и трясла на колене с такой энергией, что Илья пугался.
Яра не знала, как ей выкручиваться. Не пускать Суповну? Но ведь это квартира Суповны! Лихорадочно начинала перебирать какие-то истории, но прерывалась на полуслове. Суповна слушала всегда с непроницаемым лицом. Даже коротких реплик не выдавала.
– Может, хоть споете? – безнадежно спрашивала Яра, зная, что Суповна хорошо поет. Суповна сурово шевелила бровями, словно Яра просила ее о какой-то глупости. Петь по заказу Суповна не умела. Пение было продолжением ее души. Это все равно что сказать Пушкину: «Напишите что-нибудь гениальное!» – и ожидать, что он схватит ручку и начнет что-то строчить.
Но Суповна – это еще полбеды. Пару раз являлся Сухан, живший теперь в ШНыре, подолгу сидел и смотрел на Яру. Как она ходит, убирает в квартире, кормит ребенка. Как ребенок ползает, возится. Как Яра режет картошку и морковь для супа. Просто сидел и таращился с невысказанным удивлением. Ничего не говорил, лишь отвечал на вопросы, но неохотно, односложно и невпопад. Ржавая щетина на щеках превратилась в бороду – снизу густую, а по краям редкую. Проглядывали худые, провалившиеся щеки. Длинный рот с двойным изгибом пугал Яру своим выражением. Когда Сухан улыбался – рот грустил. Когда Сухан грустил – рот мрачно улыбался. И еще очень пугала единственная бровь – вторая была сожжена.
Яра не могла понять, чего Сухану от нее надо, а спросить не решалась. Он пугал ее своей мрачностью. Яре Сухан чем-то напоминал Родиона, застрявшего в одной какой-то важной для него точке и теперь непрерывно буксовавшего на месте. А сцепление уже подгорало, и резина стиралась.
Она пожаловалась Улу, но тот понятия не имел, что делать:
– Чудо былиин! Но ведь он не пристает к тебе?
– Просто торчит здесь! Я укладываю ребенка – он торчит! Белье на балконе вешаю – опять торчит! Мне что, голову теперь помыть нельзя? Так и ходить грязной, завшивленной… – Яра осеклась, сама испугавшись глупости, которую только что ляпнула. Из нее опять вылезла БаКла, вечно себя драматично жалеющая. Если Сухан пришел пару раз и торчал здесь – то почему сразу завшивленной-то?
Ул тоже смутно ощутил в Яре БаКлу и крякнул.
– Ну просто плохо ему… У нас дом – у него дома нет. Что ж тут такого-то? Он шныр! Видела бы ты, как он сквозь защиту проходит! Руку протаскивает – ну просто перетягивание каната! – сказал он.
Для Ула понятие «шныр» было святым. Если ты шныр и твоя пчела жива – ошибки тут быть не может. Вот и Сухан теперь друг ему и союзник, чего бы Яра ему ни говорила и какими бы вшами его ни пугала.
Яре опять захотелось швырять чашки и выть. Суповна приходит, Сухан приходит! Замуровали ее в четырех стенах! Свою комнату и кухню она люто ненавидела, хотя комнатка была уютная, и кухня тоже. Чтобы не торчать дома, она брала Илью, забрасывала его в кенгуру или в коляску и часами гуляла по окрестностям Копытова. Это ее успокаивало. Она возвращалась и несколько часов спокойно спала. «Может, мне плохо, потому что толком не устаю и толком не отдыхаю? Надо себя утомлять!»
Яра ходила пешком до самого Наумова. Перешагивала в лесу через раскисшие от влаги стволы и думала, что люди не взрослеют, не стареют и не вырастают. Просто у них отколупываются иллюзии. В первую очередь те, которые связаны с самим собой. И еще люди грустнеют, быстрее утомляются и становятся раздражительнее. Но потребность в утешении у взрослых такая же, как и у детей.
Еще Яра думала про себя и про Ула, что примерно через год у отношений начинает отколупываться позолота. Люди устают друг от друга, становятся видны недостатки, которые кажутся с каждым днем все значительнее. Отношения сохраняются только в том случае, если на свет появляется ребенок. Тогда вектор внимания направлен уже не на потрескавшуюся эмаль на зубе и не на растущее брюшко, а на этого ребенка. У них появляется общая программа и общие интересы. Но как же это все скучно! Дети, дети, дети! Можно подумать, что ребенок страхует от расставаний!
Нередко во время прогулок, чутко подгадывая момент, когда можно покапать на мозги, звонила БаКла, жаловалась и проклинала соседей и ВикСера – самого кошмарного мужа на земле. Начинала, как всегда, вкрадчиво и осторожно, словно нашаривая собеседника. Яра убирала трубку подальше от уха, чтобы не различать отдельных слов. Ей казалось, что в трубке гудит громадный замурованный шмель. «Ж-ж-ж-жжж!» Когда тональность жужжания изменялась, Яра спохватывалась, что БаКлу напрягает тишина. Тогда Яра торопливо подносила трубку ближе и произносила: «Ты уверена? Быть этого не может!» – или что-нибудь в этом духе. И опять начиналось: «Жжжжжж!»
Уже по тому, как именно жужжала отдаленная от уха трубка, Яра знала, какая сейчас будет пластинка. Бывала пластинка «Жжжж-жж» – равномерная и спокойная жалоба. «Я тебе говорила – ты меня не послушала! Разумеется, зачем бабку слушать! Вы с твоим дедом и матерью всю жизнь планомерно…» Ну и так далее. Спокойный семейный вынос мозга. Бывала пластинка «Жуж-жуж-жуж-жуж!» – словно полотенцем хлещут по воздуху. Это голые эмоции. Соседка зачем-то фотографировала ее электрический счетчик, или на почтовом ящике появилась царапина. Не пытались ли его открыть? Бывала – «Жжжяу, жжжяу», точно диск пилы в чем-то застрял. Это БаКла кого-то ругала, и в процессе ее осеняло, что не все так просто. Порой Яре хотелось посчитать, сколько же у бабушки пластинок. Пять? Семь? Наверное, каждый человек состоит из определенного количества пластинок, тут уж никуда не денешься.
БаКла всегда находилась во власти либо подозрений, либо сильных желаний. Все, что ей хотелось делать, ей хотелось делать прямо сейчас и немедленно. Иногда часов в семь утра ей желалось, например, купить два здоровенных мешка цемента. Зачем цемент? Почему именно сейчас? Это были все вопросы лишние и БаКлу раздражающие. Да и что ей сказать? Как ее остановить? Как выглядел бы такой разговор? «Успокойся! Это тебя эльбы заставляют метаться, потому что ты не отсекаешь их паутинки!» – «Чего?!» – «Ну, смотри! Любую посещающую тебя мысль ты считаешь своей собственной, а это не так! Часто мысли бывают не наши, а если ты прикармливаешься, то таких становится
