«Завтра» наступило удивительно скоро — будто и не спали вовсе. Задолго до первого рассвета заухало, загрохотало раскатисто, будто гружёные камнями телеги покатились по небу. Это с квандорской стороны ударили дальнобойные орудия. Адъютант Тапри вскочил взволнованный: «Воздух!!!» Ему, выросшему в глубоком тылу, были привычны лишь бомбёжки, не разобрал спросонья, что звук не тот.
— Успокойся, — посоветовал ему Гвейран, — Это не налёт, а обстрел. Бьют по третьей линии обороны, нас не накроет.
— Правда, давайте ещё поспим, — предложил цергард Эйнер, уютно, по-домашнему потягиваясь, — что мы, обстрелов не слыхали, что ли? Ночь совсем.
Но тут оказалось, что дрянная одежда успела насквозь отволгнуть, и холод стал пробираться под неё. А потом к трубному грохоту тяжёлых снарядов, пролетающих высоко над головой, и гулу дальних разрывов прибавился очень опасный посвист мелких калибров — тут уж не до сна. Тут уж лежи, вжавшись в колючую щебнистую твердь, и молись Создателям, даже если в них не веришь.
…Сколько времени прошло — не разберёшь. Вроде бы, начал выползать из-за своего горизонта Акаранг, а может, это был лишь отсвет дальнего зарева… Что-то ухнуло совсем рядом, особенно тяжело и громко. Взрыв, треск… Твердь содрогнулась так, что тело отозвалось болью, и в ушах тоже стало больно, а сверху на головы посыпалось кирпичное крошево…
— Есть! Прямое попадание! — прочитал Тапри по белым губам своего цергарда.
…Не спасла простоватого парня с запада Акаранга доброта его, не уберегли Создатели. Может, правду говорят учёные, и нет на свете никаких богов? — спросил себя юный агард, хотя знал прекрасно: под огнём о таких вещах задумываться не следует. Стал ждать кары, спокойно, без страха — лишь бы скорее кончилось оглушающее мучение; этот обстрел оказался куда хуже тех прежних, двадцатидневной давности. Но больше ничего рокового не случилось, и разрывы смолкли так же внезапно, как начались.
— Отстрелялись, жабоеды, — проворчал цергард, вытряхивая осколки щебня из волос. — Ну, пошлите, что ли, в город, братья мои. Пора поклониться святым мощам.
Самое смешное — не шутил он насчёт тех мощей! Разыскали они среди развалин, провалов и ям заветный храмовый подвал, и всю праздничную церемонию простояли в дальнем его углу, подпирая стену и изнывая со скуки. Помещение оказалось огромным — как ещё не обвалилось от взрывов? Ничего, кроме чужих серых спин, видно не было — только слышно. Наверное, монахи пели очень красиво — во всяком случае, просвещённым людям Арингорада полагалось духовным песнопением восхищаться, вне зависимости от их отношения к религии. Наверное, тягучие, вибрирующие звуки зимдры как-то по-особому влияли на тонкую психику поэтических натур. Очень может быть, что вся процедура поклонения божественной вдове, действительно была не лишена «мрачного очарования, просветляющего сердце и обезоруживающего разум», как писал великий классик арингорадской литературы Тубам Арк-ат…
Но честное слово, железные нервы надо иметь, чтобы выдерживать «этакую кошмарную тягомотину» пять часов кряду! «Вы как хотите, а мне обстрел больше понравился!» — улучив момент, прошептал цергард Эйнер, и адъютант Тапри готов был с ним, чёрт побери, согласиться! Он вообще не понимал, зачем они вообще ввязались в мероприятие столь занудное и бессмысленное, что даже пришелец из космоса, поначалу весьма воодушевленный возможностью познакомиться с новой для него, скрытной стороной церангарской жизни, очень скоро едва мог скрывать зевоту?
Оказалось, страдали они не даром. Настал момент (наконец то!), когда музыка, истошно взвыв последний раз, умолкла, и в блаженной тишине монахи один за другим стали подходить к алтарю. Без суеты и толкотни, повинуясь какому-то внутреннему распорядку, они тянулись долгой вереницей — сотни, а может, тысячи иссохших серых фигур. Храм шевелился как пчелиный улей, лучшего сравнения утомлённый Вацлав подобрать не мог…
— Дармоеды тыловые! — неслышно, сквозь зубы злился цергард Эйнер, — Это надо же, сколько развелось! Как клопов! Куда Кузар смотрит! На передовую всех, в топь брюхом! — он был совершено убит непривычным испытанием. Если бы знать заранее, какое мучение им предстоит — в жизни не связался бы, другого послал…
А монахи шли и шли, целовали овальный каменный сундучок с мощами («Потом удивляемся, откуда идёт язвенный понос!»), и большинство сразу же покидало храм. Но некоторые этим не ограничивались, подходили к высокому старому человеку, стоявшему слева от алтаря (наверное, именно он был здесь главным и руководил церемонией, издали было не разглядеть) и о чём-то с ним разговаривали, и принимали что-то из рук его.
Движение шло от центра к краям. Медленно, постепенно, в круговорот стали втягиваться задние ряды верующих, течение подхватило мнимых монахов, повлекло вперёд и вглубь, всё ближе к алтарю. Целование они изобразили очень правдоподобно, особенно представление удалось Гвейрану. Так страстно у него получилось чмокнуть воздух, что заслужил одобрительный кивок отца-поводыря. Так здесь называли главного, успел шепнуть на ухо спутникам Эйнер.
Сразу после этого цергард к поводырю приблизился.
— Желаешь исполнить послушание, сыне? — красивым низким голосом, но чисто механически спросил тот, наверное, в сотый раз за сегодняшний день.
— Желаю всей душой, отче! — подтвердил Верховный злобно, но со стороны показалось — с трепетом.
— Какое послушание ты избрал для себя, сыне?
— Я должен спасти уцелевшие реликвии осьмого Сиварского престола Праматери нашей Вдовицы. Негоже им пропадать в топи.
Голос его прозвучал достаточно громко, чтобы быть услышанным. Мерный гул голосов смолк, сотни голов обернулись в их сторону. Безразлично-отсутствующее, утомлённое выражение лица поводыря сменилось удивлением.
— Как имя тебе, сыне?
— Имя моё Геп Ирш-ат, отче.
Некоторое время старик смотрел на молодого монаха молча, видно хотел припомнить что-то, и не мог. Потом всё-таки вспомнил (к огромному облегчению цергарда Эйнера, ему уже казалось, что сорвётся весь план).
— Ирш-ат… Я знал твоего покойного отца… Иршар Ферн-ат, уроженец Гарбаля, смотритель башни? — но глядел испытующе. Это была проверка — ведь документов монахи не признавали. Всё строилось на личном знакомстве.
— Иршар Берн-ат, отче, и рождён он был Могтре, а в Гарбале проходил послушание при башне, старшим звонарём.
— Верно, верно, запамятовал по старости… Да, Иршар Берн-ат был прекрасным человеком и большим знатоком божественного слова… Не напомнишь ли ты мне строки из Заветов, что начертаны были на входной двери Гарбальской башни его рукой? Думается, ты видел их не раз?
Цергард Эйнер делал вид, что пребывает в восторге от такого внимания к памяти его «покойного отца».
— О да, отче! Там было написано: «… и в душах ваших должен гореть огонь, дабы не сгорели в огне тела…» Отец сделал эту надпись в день, когда упала первая Бомба…
— Прекрасные слова, просто прекрасные, — кивнул старик, прослезившись. Видно, сомнения его были рассеяны. — Что ж, ты задумал великое дело, сыне, но ведомо тебе, сколь трудно оно? По летам ли оно тебе, по силам ли?
«Вот старый зануда! Тебе какая разница?!» — бесился про себя цергард, но внешне сохранял вид смиренный и благостный.
— Ведомо, отче, о том, что послушание выйдет тяжким и опасным, но согрешил я, совершив смертоубийство, и должен искупить грех, если повелят создатели, так и кровью.
— Самоубийством смертоубийство не искупишь, — вздохнул старец печально. — Но на всё воля Создателей. Ступай, сыне, верши задуманное, да пребудет с тобою благословение наше! — протянул иссохшую руку и вложил что-то в раскрытые ладони «послушника».
— Благодарствуй, отче! — с искренней радостью выдохнул тот, и трое мнимых монахов удалились сквозь разомкнувшийся человеческий коридор провожаемые удивлёнными и грустными взглядами и неразборчивым шёпотом за спиной.
