Читаем без скачивания Черный день - Алексей Доронин

— Эй… — нарушила молчание Чернышева. — Вам помочь?

В конкурсе на самый глупый вопрос она заняла бы первое место.

«Если он сделает еще шаг в мою сторону, я побегу», — решила она.

Может, он и не был опасен, но от одного его взгляда у нее по коже поползли мурашки. Девушка пятилась к лифту, уже чувствуя, что может не успеть.

Ему не нужна была помощь. Последнему, кто пытался ему помочь, он размозжил голову дубовой дверью. После этого были и другие… Теперь он умирал сам, но всех, кто встречался на пути, по-прежнему пытался забрать с собой.

Не чувствуя ни голода, ни усталости, человек догадывался, что его дни сочтены, а холод, который постепенно разливается по телу, означает смерть.

Холод пришел не сразу. В первые дни был жар. Сначала обжигающий жар снаружи. Потом глухой и давящий жар изнутри — с ударами молоточков в ушах, с бесконечной рвотой и ломотой. Но не жар был страшен. Вместе с ним пришла боль, поселившись в голове и начав грызть лицо, как голодный волк.

Затем жар перестал ощущаться, а молоточки смолкли. Осталась только боль, не стихающая ни на минуту, рвущая тело когтями. Настал момент, когда человек попытался сорвать ее с себя вместе с кожей, но это было бесполезно — она впивалась еще сильнее и в отместку начинала жрать его с удвоенной силой.

Человек ел, спал и испражнялся. Более сложные побуждения давно покинули его разум. Сознанию негде стало обитать в мозге, который потоки заряженных частиц превратили в фарш. Все остальное время он сидел на диване в одной из квартир, стараясь не шевелиться. Когда он не двигался, было не так больно.

Но время от времени приходили они. Все делали нарочно! Будто не знали, что от них становилось хуже! Их голоса, прикосновения, даже запах — все усиливало страдания. Они помогали боли, и он убивал их. Резал, пластовал и кромсал до тех пор, пока не стихали их крики, а тела не переставали дергаться на полу, застыв окровавленными грудами. Тогда он возвращался к себе в комнату и снова впадал в оцепенение, становясь похожим на статую. Из этого состояния его мог вывести только звук приближающихся шагов.

Смертельная болезнь день за днем подтачивала его организм, обещая скорый конец, но в огромном теле оставалось сил на несколько дней странной жизни на грани забытья. Единственным его побуждением было прогнать боль прочь. Он помнил, что пока люди корчились у него под ножом, та затихала.

Вряд ли он жил здесь. Уж слишком не походило это создание на пресловутый типаж нувориша или «эффективного менеджера». Но вовсе не его одежда привлекла внимание Маши в первую же секунду.

Его лицо. Мать честная, такого не бывает…

Девушка не понимала, как можно быть живым с такими ранами. Мир сразу показался ей зыбким, ненастоящим. Это просто кошмарный сон, сейчас она ущипнет себя и…

Лицо человека покрывал серый налет из грязи и сажи. Но куда хуже оказалось то, что находилось под ним. Правая щека была разорвана осколком — кожа свисала там рваными лоскутами, открывая слои эпителия и жировой ткани, как у макета в кабинете биологии. Ожоги первой и второй степени покрывали до половины лица. Остальное представляло собой дикую мешанину. Щеки, лоб и подбородок были изборождены язвами размером с пятак. Некоторые волдыри присохли, а другие еще сочились желтым гноем.

Маша зажмурилась до рези и снова открыла глаза, но ничего не изменилось. На нее, чуть пошатываясь и подволакивая левую ногу, шел восставший мертвец.

Усилием воли Чернышева отогнала наваждение. Нет, перед ней был человек. Больной, получивший большую дозу радиации и, похоже, ставший жертвой сильного шока. Но человек.

Надо было обладать очень устойчивой психикой, чтобы, пережив крушение мира, сохранить здоровый рассудок. Таких людей было мало даже в убежище. Каждый организм реагировал на запредельный стресс по-разному. Обычно шок подавлял человека, рвал тонкие нити, связывавшие его с внешним миром. Одни бились в истерике, обвиняя себя в смерти близких. Других охватывала суицидальная апатия. Третьи ударялись в приступы параноидального бреда, доходившего до навязчивых галлюцинаций. Четвертые просто забивались в темный угол и дрожали как ребенок или побитая собака.

Она встречала немало людей, оглушенных катастрофой. Но бывало и другое — агрессия, когда человек без видимых причин бросался на соседа так, будто тот был виноват во всех его бедах, и хорошо, если с кулаками, а не с топором.

Существо между тем приближалось, издавая сиплые стоны и хрипя сквозь стиснутые зубы:

— У-у-р-г-х-х-р-ф…

— Что, простите? — переспросила Маша, чтобы потянуть время. — Что вы сказали?

Она уже почти бежала, но одновременно с ней прибавило ходу и уродливое нечто. Оно уже отрезало ее от шахты лифта, а выход на лестничную площадку находился прямо у него за спиной. У нее оставался только один путь отступления — обратно в квартиру.

Случайно или нет, но его глаза снова встретились с ее глазами. Еще недавно лишенные выражения, они обдали девушку волной дикой злобы. В этот момент Чернышева наконец вспомнила, у кого встречала такой взгляд, пустой и одновременно ненавидящий. У бешеной собаки, которая как-то раз забралась к ним на дачу через дыру в заборе.

«Дура, драпай от него, пока не поздно!» — вскричало ее сознание, но от таких мыслей был только вред — ноги становились ватными и начинали заплетаться.

Он шел за ней, как Медный всадник. В грязных пальцах, покрытых кровоточащими нарывами, был зажат нож для разделки мяса. Острый, с широким лезвием, длиной в локоть. Запах, который шел от этого существа, почти не отличался от запаха разлагающегося трупа.

В рюкзаке забился и заворочался котенок, словно чувствуя приближение беды. Чернышева влетела в прихожую, чуть не споткнувшись о вываленные на пол вещи. Дверь закрыть за собой она уже не успевала, зато успела выхватить предмет, который весь день лежал в накладном кармане комбинезона, натирая ей ногу. «Самовзвода нет», — крутилось у нее в голове, когда она сжала рукоятку и положила палец на спусковой крючок, одновременно поворачиваясь лицом к опасности.

Маша выстрелила почти в упор, прямо в уродливую маску из папье-маше. Как ни мал был калибр, в замкнутом пространстве от грохота у нее заложило уши. Вместе с кровью из раны под глазом брызнуло что-то желтое и мерзкое. Но это не помешало ей еще раз нажать на курок. Только после этого монстр завалился на бок и рухнул, опрокинув журнальный столик. Последний выстрел она сделала уже в неподвижное тело.

Слава богу, с внутренней стороны все двери открывались нажатием кнопки. Спуск по пожарной лестнице Маша могла бы не выдержать. Руки у нее тряслись. Когда она спускалась по ступенькам, ее штормило, как пьяную. Она шаталась из стороны в сторону, спотыкалась о разбросанные вещи и мусор, а на площадке третьего этажа налетела на пальму, уже начинавшую вянуть.