бы девицу от разбойного пути отвести? Или, напротив, она его бы на свою дорожку утянула?
Встряхнулся с досадой — муха настырная по плечу лезла. Сумарок, не глядя, рукой дернул, скидывая. Так она с другого бока подсела.
Сумарок тихонько обругал эту мушицу; в ответ ему засмеялись.
Обернулся. Кнут прутик, которым Сумарока дразнил, отбросил, показал в улыбке железные зубы.
— Не сдержался, веришь.
— Или я кот тебе? Ровно дите малое. Лучше помоги вылезти.
Сивый с угора руку протянул, Сумарок ухватился и — кувыркнул кнута в воду.
Отскочил, смехом заливаясь.
— Ну ты… С-с… Ясочка, — вымолвил Сивый, с волос ряску стряхивая.
— Не сдержался, веришь? — отвечал Сумарок, улыбаясь.
…когда вылезли из воды, дымом тянуло костряным: вставал народ, стряпался. Солнце уж с полден своротило.
— … так и получается, что не лесенка это, а ровно карта слепая — у каждого кнута своя. У Варды одна, у меня — другая. По обыкновению, чтобы вернуться на Тлом, мы сперва с картой должны согласоваться. В пространстве сориентироваться… Ну, на месте опознаться.
Сумарок слушал с интересом. Рубашку натянул, завязал пояс.
— А я могу по ней на Тлом выйти?
Сивый поморщился.
— Едва ли. Место для людей негодное.
— А если… Стой, — промолвил Сумарок, меняясь в лице.
— Что такое?
Чаруша пригнулся.
— Да что?... — Сивый аж вытянулся весь, но ничего, окромя хлопотливо гогочущих гусей, не приметил.
— Гуси.
— Вижу.
— Ну вот. Ступай-ка ты вперед.
Кнут недоверчиво сощурился.
— Хочешь сказать, гусей боишься?
— Сразу видно, что не кусали они тебя…
— Гуси разве не щиплют?
— Щиплют девок на вечорках, а гуси кусаются, зубы видел?
— Нет, не пришлось как-то гусям в клювы заглядывать, — с тихим смехом отозвался кнут. — Впрочем, вот тебе мое слово, к гусям я вообще равнодушен. Хочешь, на руки подхвачу? Ладно, ладно, пойдем… Прикрою, напарник.
— Видит Коза, вот только проболтайся кому-то…
— Сохраню твою тайну. За малую послугу.
Насторожился Сумарок.
— Какую это?
Сивый улыбнулся:
— Позже, Сумарок. Позже с тобой сочтемся.
Марга, чисто умытая, свежая да причесанная, кашу раскладывала. Не пышно ели, но вкусно: у Марги рука легкая на стряпню была. Вот и кашу собрала рассыпчатую, пуховую, с коринкой, со сладким корнем… Иль зевала с завыванием, волосы сушила. Степан что-то царапал с видом безумным, топорща усы, подгрызая писало. Раньше все дощечки деревянные с собой таскал да бересту, а как разжился по знакомству бумагой, так на кожаный снурок ее посадил вперемеш с берестой, чтобы надолго хватило.
Сумарок, вглядевшись, только сообразил, что одна из палочек-костяночек писчих к Иль перешла, ей она и волосы крепила…
Калина полулежа лениво щипал струны. Вскинул глаза на подошедших, запел легко, сладко:
— На горе стоит дубочек,
Тоненький да гнутый,
По твоим глазам я вижу,
Что ты…
Ммм, удивительный… А что, братец-кнут, споем на два голоса, как прежде певали?
Сивый фыркнул.
— Какой я тебе братец, мормагон?
Калина глаза закатил.
— Что ты здесь, на лужке, вообще забыл? Али гулял мимо?
— Не я должен был Грай-Играй сторожить, да Варде припало со своей сорокой-щекотухой какие-то батарейки столбовые выискивать.
— Вот уж правду молвить, красная ниточка! — встрял Степан, бойко, как воробышек, отряхиваясь.
— Какая еще ниточка?
Калина молвил протяжно:
— Совсем ты, Сивый, мышей не ловишь…
Хмыкнул кнут, быстро из муравы полевку выдернул за хвостик.
— Этих, что ли?
— Фу, экая пакость!
— Бедняжечка, — Марга без трепета забрала у кнута мышку, погладила ушки, — напугалась, милая. Ступай себе.
— А слушайте, ребятушки, зачту вам первым из нового моего творения! Вчера как глядел на энти орясины, так и вдохновился!
Не поверил Сумарок.
— Что сделал?...
— Стих нашел!
— Где?
— Озарение снизошло на меня!
— Али захворал?
Степан ответил насмешнику долгим осуждающим взглядом. Сумарок плечами повел, но стыда не чуял: мало, не поквитался еще за ясочку.
Сивый тихо смеялся, отвернувшись.
— Да дайте ему сказать, злодеи, — лениво попросила Иль, малым камешком ногти подпиливая.
Степан благодарно на девицу поглядел.
Откашлялся, да заговорил важно, напевно:
“Был-поживал один купец богатый-тороватый, у купца того — дочка. Собой неприглядна, нелюба, хвора, однако же никто на лицо не смотрел, на отцовы сундуки зарились. Но сердечко девичье не камешек, случилось и ему слюбиться: припал ретивому молодой страдник-работничек. И собой красен, и умом вышел, и руки работящие, и батюшка не нахвалится, не налюбуется… В приказчики паренька отрядил, затюшкой кличет шутейно, уж, казалось, и свадебка близится. И вот, припало в злой час дочери купцовой за какой-то надобностью своими белыми ножками на поветь взойти, а там — милый ее с девкой дворовой, чернявой-смазливой. Обнимает, целует, речи ласковые толкует… Молвит, что как достанет купеческу доц, так сделается сам хозяином, за одно это только и обхаживает нелюбую, а так век бы не видел постылую. Не мил сделался белый свет девушке! Да и решила, что никому проклятое богачество не достанется! Дождалась, пока лягут все почивать, обошла дом родной с огневым цветом... Занялся пламень! Кричит купец, бегает, руками хлопает, торопит: выкатывают работники бочку за бочкой, из конюшни жеребцов выпустили, пташек певчих в клетях вынесли, народ тащит ведра да багры… Тут глянул купец, за сердце взялся. Бьется-колотится в оконце дочка: не успела, сердешная, сама спастись, уж больно скоро занялось дерево. Покуда богатства спасали, про нее и забыли. Так и сгорела девка наживо. Поскорбел отец, да что сделать, назад не воротишь. А с той поры ходит промеж людей эта девка неузнанна, через огонь смотреть ежли — узришь. Ходит, ищет кралечек… Какая красавица у огня зазевнет, ту хватает перстами огненными, метит язвами черными, а то до головешек пепелит… Огневидой прозвали”.
Ну, каково?
— Ох, жалко как девушку, — сострадательно молвила Марга. — Любви-то да
