Наряду с этим чувством было еще и другое, угнетавшее ее, пожалуй, еще больше. Она утратила по отношению к сэру Джону свою свободную и открытую уверенность. Чувствовала себя связанной во всякую минуту их свиданий. Она постоянно подхлестывала себя, тщательно обдумывала, как сделать, какой выбрать момент, чтобы вырвать у него его тайны. Она ясно видела, что он становится с ней слепым и глухим, теряет всякую осторожность, так что требовалось не много мудрости, чтобы заставить его вполне довериться ей.
Оставалось только ловко разыграть сцену невинного женского любопытства среди лобзаний, только надуть губки и отклонить его ласку, если он заупрямится…
Каждая девка могла бы это сделать — преодолеть последние колебания раба любви!..
Эндри же была совершенно бессильна. Как на уроках арифметики, как при рукоделии, — ничего не выходило, несмотря на упорную волю. Она делала все новые и новые попытки, каждый день предпринимала новые атаки. Чем больше старалась и мучила себя, тем печальнее были результаты. Она писала свои письма на голландский передаточный адрес, но бросала их в ящик со стыдом: столь ничтожны и ненужны были ее сообщения.
Тогда она приняла отчаянное решение. Она часто увозила сэра Джона из министерства и ожидала его у него в кабинете. Ее там знал каждый. Ее впускали и выпускали свободно, не требуя даже пропуска, выданного адмиралом. Она знала, что предстоит крупное выступление английского флота и что план его разработан до мельчайших подробностей. Эндри приобрела воск и сделала слепки с замков письменного стола Эллиота. Поехала в Уайтчапель. После долгих поисков нашла мелкого старьевщика, торговавшего старым железным товаром. Старьевщик перебрал до сотни старых ключей, подправил некоторые напильниками и продал ей за огромные деньги.
Она выбрала благоприятный момент, когда сэра Джона вызвали на продолжительное заседание, и заявила, что хочет дождаться его. Села с газетой у окна. Затем, дрожа от волнения, подошла к письменному столу, попробовала ключи, один за другим. Наконец — один подошел. Но она должна была употребить силу, чтобы вытащить ящик. В это мгновение позади нее открылась дверь. Она вскочила и обернулась, Перед ней стоял капитан Джефриз, адъютант сэра Джона. Он был почти так же взволнован, как и она. Они пристально и молча смотрели друг на друга.
В конце концов капитан овладел собою и громко крикнул:
— Мисс Эшли! Мисс Эшли!
Вбежала молодая девушка. Капитан приказал ей запереть за собою дверь. Затем, подчеркивая свои слова, сказал:
— Вы знаете, мисс Эшли, что вот уже несколько месяцев, как в министерстве стали пропадать важные бумаги. Но вы не знаете, что я подозревал вас в этих кражах, что я ежедневно следил за вами. Прошу у вас прощения за это пошлое подозрение. Воровка перед вами — госпожа Вермейлен. Чтобы дать вам удовлетворение, мисс Эшли, прошу вас основательно обыскать эту даму.
Он уселся у письменного стола спиной к обеим женщинам. Секретарша приблизилась к Эндри, не зная, как начать.
— Мадам… — начала она.
Эндри бросила на нее взгляд. Это была та молодая дама, которую она видела с Яном в омнибусе на Трафальгарской площади.
Ее напряженность медленно растаяла, исчез холодный страх, уступив место тихой радости. Она оказалась непригодной, а эта незаметная канцеляристка уже раньше нее сделала то, чего она не смогла. То, чего она не могла добиться у сэра Джона, давно устроил ее кузен с помощью этой блондиночки. Эндри улыбнулась, хорошо сознавая, как смешно это было: ее, еще ничего не сделавшую, испытавшую жалкую неудачу при первой попытке, должна обыскквать та, которая уже несколько раз крала важные документы!
И еще одно испытала она — нечто благодетельное и освобождающее. Что бы с ней ни случилось, она уже никогда больше не должна будет отвечать ни на поцелуи сэра Джона, ни на его объятия.
— Пожалуйста, мисс Эшли, — сказала она, улыбаясь, — обыскивайте меня.
Секретарша усердно и основательно проделала свою работу, но не нашла ничего. Однако на письменном столе лежали свеженадпиленные ключи, другие — в ее сумочке. Улик, казалось, достаточно.
Капитан Джефриз составил короткий протокол, подписал его сам, дал подписать канцелярской барышне. Затем спросил Эндри, не желает ли она представить объяснения.
Она желала. Тяжесть, давившая ее долгие недели, совершенно исчезла. Она снова ясно и спокойно размышляла. В одну минуту Эндри усмотрела возможность несколько ослабить петлю, охватившую ее горло.
— Капитан, — сказала она непринужденно, — о вашем смешном обвинении я не хочу говорить ни слова. Думаю, что вы знаете, в каких отношениях я с вашим начальником. Так вот, у меня были основания предполагать, что сэр Джон обманывает меня с одной дамой. Я надеялась найти доказательства тут, в письменном столе. Не знаю, желаете ли вы это добавить к вашему протоколу, но было бы хорошо, если бы вы сообщили об этом сэру Джону.
Капитан Джефриз коротко поклонился, пожал плечами и позвонил.
Вначале Эндри восприняла свой арест как благодеяние. Она была одна в своей камере. Могла ни о чем и ни о ком думать. Снова была самой собою, не стараясь более играть роль, каждый день и каждый час лгать. На всех допросах она стояла на том, что ей не в чем сознаваться и что только ревность толкнула ее на этот поступок. Она отлично видела, что ни одному ее слову не верят, но понимала, что едва ли можно изобличить ее в чем-либо другом и что все старания властей установить ее личность не привели пока ни к чему.
Суда не было, но она большее года просидела в женской тюрьме в Тэльсбери.
Вначале единственной книгой, которую ей давали, была Библия. Она прочла ее от начала до конца, переводила целые главы на все знакомые ей языки. Позднее ей предоставили больше свободы, позволили читать другие книги. От Чосера до Шоу она проглотила английскую литературу. Но она не получала ни одной газеты, ни одного журнала и не знала, что творится за стенами тюрьмы. Зато могла гулять в тюремном дворе по два часа ежедневно, но всегда в одиночку, в сопровождении надзирательницы, не говорившей с ней ни слова.
Сэр Джон Эллиот больше не видал ее. Она забыла его так основательно, что едва ли могла представить, как он выглядит, то же самое было и со всеми ее знакомыми последнего времени. Не отдавая себе в этом отчета, она изгнала их из памяти. Было одно только исключение: маленькая белокурая секретарша, мисс Эшли. Ею она все время интересовалась. Малейшее из ее движений запечатлелось в памяти Эндри. Она была лондонка, из низших слоев. Это было видно по ее выговору. Притом настоящая англичанка, с головы до ног, телесно и душевно, со всеми свойствами заламаншской островитянки из малосостоятельного среднего класса. И все же она несколько раз рискнула жизнью и свободой, чтобы предать свой родной народ! Из-за чего? Конечно, не из-за денег, она могла получать небольшие подарки, платьице, шляпу, пару лакированных ботинок, возможно, кольцо или браслет, но, несомненно, не крупные деньги. Ради чего же продавала она свою родину? За несколько любовных слов и горячих поцелуев — за любовь!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
