Стоддард, не входивший в банду Гамильтона, предупредил Адамса о «хитрых, коварных людях» в кабинете, работающих против него, угрюмый и раздражительный президент неохотно вернулся в столицу. В октябре 1799 года Гамильтон, чей собственный вспыльчивый темперамент был напряжён до предела, предпринял последнюю попытку отсрочить миссию, высокомерно читая президенту лекции о европейской политике и вероятности восстановления Британией Бурбонов на французском троне.
«Никогда в жизни, — вспоминал Адамс, —
я не слышал, чтобы человек говорил как дурак». (Конечно, в 1814–1815 годах Британия и её союзники действительно восстановили на французском троне короля Бурбонов Людовика XVIII). Наконец, к началу ноября 1799 года Адамс смог отправить своих посланников в Париж.
Неловкий независимый поступок Адамса непоправимо расколол руководство федералистов на умеренных, поддерживавших президента, и экстремистов или «ультра», поддерживавших Гамильтона, что серьёзно ухудшило перспективы федералистов на предстоящих президентских выборах 1800 года. После того как в мае 1800 года фракция федералистов выдвинула Адамса и Чарльза Котеса-Уорта Пинкни на пост президента и вице-президента (не определив, однако, кто из них должен занять тот или иной пост), президент почувствовал себя достаточно сильным политически, чтобы сделать то, что он должен был сделать задолго до этого — уволить гамильтонистов в своём кабинете, МакГенри и Пикеринга. В одном из своих слишком частых приступов ярости Адамс заявил Макгенри, что Гамильтон, которого он называл «величайшим интриганом в мире, человеком, лишённым всяких моральных принципов, ублюдком», был источником всех проблем федералистов и что Джефферсон был «бесконечно лучшим» и «более мудрым» человеком. Узнав о тираде Адамса, особенно об упоминании его незаконнорождённости, глубоко удручённый Гамильтон пришёл к выводу, что президент «более безумен, чем я когда-либо думал», а из-за его восхваления Джефферсона, возможно, «так же порочен, как и безумен».
Отбросив всякое чувство благоразумия и перспективы, Гамильтон и некоторые другие высшие федералисты начали искать альтернативу Адамсу на посту президента, возможно, избрав Пинкни вместо Адамса или даже призвав Вашингтона в отставку. Когда его мечты о превращении Соединённых Штатов в великую нацию рушились вокруг него, Гамильтон наконец взорвался. Если он не может вызвать президента на дуэль, чтобы защитить свою честь, то он опубликует письмо, которое уничтожит президента и продвинет кандидатуру Пинкни, и всё это в «форме защиты моего «я»» — деликатная задача, которая была не под силу его гневному настроению. Летом и осенью 1800 года он написал опубликованное на пятидесяти четырёх страницах частное «Письмо Александра Гамильтона о поведении и характере Джона Адамса, президента Соединённых Штатов». President of the United States.
В этой работе, которая, очевидно, изначально предназначалась для распространения только среди избранных федералистов, включая избирателей от федералистов, Гамильтон подробно описал карьеру Адамса, местами похвалив, но в основном критикуя его за «эксцентричные наклонности», «сдерживаемую ревность», «крайний эгоизм», «неуправляемый нрав» и «беспредельное тщеславие». Он также попытался ответить на «яростные и непристойные оскорбления» Адамса в свой адрес, особенно на обвинение Адамса в том, что он «лидер британской фракции». В своём ответном обвинении Гамильтон заявил, что Адамс с его многочисленными «пароксизмами гнева» разрушил всё, что было создано Вашингтоном за время его президентства, и если он будет продолжать оставаться президентом, то может привести правительство к краху. Несмотря на то, что он «безоговорочно убеждён в непригодности [Адамса] к должности», Гамильтон закончил свою диатрибу, как ни странно, поддержкой переизбрания президента. Очевидно, он надеялся на некую комбинацию голосов выборщиков, которая приведёт к победе Пинкни.
Республиканцы публиковали выдержки из просочившегося письма в газетах, что было далеко не достойным форумом, и это вынудило ужаснувшегося Гамильтона опубликовать весь текст в прессе. Хотя письмо было не совсем ошибочным в своей оценке причудливого темперамента Адамса, после широкого распространения оно стало катастрофой как для Гамильтона лично, так и для партии федералистов. Федералисты были потрясены, а республиканцы ликовали. По меньшей мере иронично, что республиканские редакторы попадали в тюрьму за то, что говорили о президенте именно те вещи, о которых Гамильтон говорил в своём памфлете. Хотя само по себе «Письмо Гамильтона», возможно, и не предотвратило переизбрание Адамса, его появление стало свидетельством глубокого раскола среди федералистов, который сделал избрание Джефферсона президентом более или менее неизбежным.
К такому расколу привело решение Адамса отправить новую миссию во Францию — вопрос, на котором Гамильтон больше всего останавливался в своём письме. Адамс, всегда готовый сетовать на то, что страна пренебрегает его достижениями, считал это решение ещё раз попытаться договориться с Францией, как он не уставал говорить своим корреспондентам, «самым бескорыстным, благоразумным и успешным поведением за всю мою жизнь». Это противоречивое решение, возможно, было поспешным и непродуманным, как утверждал Гамильтон, но оно действительно положило конец военному кризису и тем самым подорвало попытки крайних федералистов укрепить центральное правительство и военное ведомство Соединённых Штатов. После нескольких месяцев переговоров Франция под руководством первого консула Наполеона Бонапарта, который вскоре должен был стать императором, согласилась на условия и в 1800 году подписала Мортефонтенский договор с Соединёнными Штатами, который положил конец квазивойне и приостановил действие франко-американского договора 1778 года, тем самым освободив Америку от первого из тех, которые Джефферсон назовёт «запутанными союзами». К несчастью для Адамса, весть об окончании конфликта дошла до Америки только после победы республиканцев на президентских выборах.
8. Революция Джефферсона 1800 года
Рождённый как реакция на народные эксцессы революции, мир федералистов не выдержал. Федералисты 1790-х годов стояли на пути народной демократии, зарождавшейся в Соединённых Штатах, и поэтому стали еретиками, выступавшими против развивающейся демократической веры. Конечно, они верили в народный суверенитет и республиканское правительство, но они не верили, что простые люди должны играть непосредственную роль в управлении обществом. Они были настолько уверены, что будущее принадлежит им, что общество станет менее эгалитарным и более иерархичным, что относились к народу снисходительно и потеряли с ним связь. «Они пытались, — как заметил Ной Уэбстер, — противостоять силе общественного мнения, вместо того чтобы плыть по течению с целью его исправить. В этом они проявили больше честности, чем адресности». Действительно, они были настолько оторваны от развивающихся народных реалий американской жизни, а их монархическая программа настолько противоречила либертарианским импульсам республиканской идеологии Америки, что спровоцировали второе революционное движение, которое грозило разорвать Республику на части.
Только победа республиканцев на выборах в 1800 году положила конец этой угрозе и привела, в глазах многих американцев, к успешному завершению всю революционную авантюру двух с половиной десятилетий. Действительно, «Революция 1800 года», как позже назвал её лидер республиканцев и третий президент США Томас Джефферсон, «была такой же
