Кем Штернберг был для Франца? Просто начальником. Никаких операций над сознанием ординарца, вроде ментальной корректировки, Штернберг не проводил. Вёл себя порой попросту мерзко: считал вполне позволительным изощрённо насмехаться над «деревенщиной». Никакой особой благодарности выказывать не желал. Выходных почти не давал. Правда, платил много, и даже очень много, но ведь это нельзя было назвать заслугой, деньги для Штернберга, едва он надел форму СС, стали совершенно естественным продуктом его личности, вроде пламени, которое он вызывал по первому желанию, да и не его эти деньги были, он своей властью подключил Франца к общей кормушке, и только. Откуда же тогда у ординарца бралась эта спокойная, без капли раболепия, доброжелательность, эта невозмутимая, без тени самоунижения, преданность?..
Солдатик сразу заметил перемену в настроении командира и не смел больше не то что рта раскрывать, а даже думать о чём-либо определённом. Они продолжили путь. Ельник нехотя выпускал их из-под тяжёлого тёмного полога, ловя настороженный слух в липкую паутину своего оцепенелого безмолвия. Светлеющий воздух словно наполнялся серебряной пылью. Под ногами вновь заскрипел снег. Чёрные вершины обступивших их берёз в арестантских одеждах беспорядочно мотались под ледяным ветром, скребя по низкому взлохмаченному небу, а впереди шумно дышал ровно поднимающийся в гору сосновый лес.
Штернберг поглядел на циферблат наручных часов. Часы стояли. Они давно уже встали, с самого начала погони за поляком, а может, и раньше, во время ритуала. Чутьё, однако, подсказывало Штернбергу, что у костра они проторчали непозволительно долго и что день всё быстрее катится под откос к вечеру, будто колымага с отказавшими тормозами — к глубокой чёрной реке. Чтобы успеть выйти к капищу до наступления темноты, следовало если не поторопиться, то, во всяком случае, не медлить, и уж тем более нигде больше не застревать. Штернберг сам волок чемодан с бумагами и ключами от Зонненштайна, даже не потому, что не доверял важный груз Рихтеру, а скорее из-за того, что эта свирепая тяжесть, ломавшая его самоуверенную осанку и клонившая к земле, была епитимьей за Франца, и епитимьей даже слишком лёгкой. Силы всё равно возвращались. Рана болела, но не особенно донимала. Несгибаемый организм не подвёл Штернберга и на сей раз: лимит слабостей и недостатков его двухметрового тела был полностью исчерпан на зрении, близорукостью и косоглазием, а всё остальное было безукоризненно функционирующим, самовосстанавливающимся и совершенно неубиваемым.
Штернберг гнал себя выполнять свой долг. Он запретил себе думать о концлагерях. Да, там ежедневно тысячи людей превращаются в пепел. Но если сейчас из-за этого отступиться, сдаться, то в пепел превратится вся Германия. «Или ты желаешь, чтобы союзники в конце концов подмяли Германию, твою Германию под себя? Ты хочешь жить в стране — или оставить после себя страну — подобную изнасилованной во все места девке с переломленным солдатскими сапогами хребтом? Нет? Тогда иди».
Спустившись с горы, они пошли вдоль широкого оврага, то и дело обходя поваленные сосны, уткнувшиеся макушками в овраг и оттого напоминавшие убитых солдат, чьи ноги торчат наружу из воронки от разорвавшегося снаряда. Здесь Штернберг впервые после столкновения с арбалетчиком ощутил чьё-то постороннее присутствие, более того, чьё-то пристальное внимание, холодное и тяжёлое, как каменная глыба. Штернберг пока не стал делать никаких поспешных выводов, просто прибавил шагу, надеясь, что они быстро минуют неприятное место — ведь оно, судя по количеству поваленных деревьев, явно было каким-то скверным, а гранитно-холодное внимание едва ли могло принадлежать существу из плоти и крови.
Топавший впереди и беспокойно оглядывавшийся на Штернберга солдат внезапно резко остановился, точно споткнулся, и от него взрывной волной ударил страх. Парень принялся тыкать взятым на изготовку автоматом куда-то в сторону.
— Командир, смотрите, — зашелестел он трагическим шёпотом. — Смотрите, это ж волк… Громадный волчара… А вдруг это тот самый, который учёного сожрал…
Штернберг зашарил взглядом по мешанине снега и сосновых стволов, беспорядочно, будто выпавшие из коробки карандаши, разбросанных среди немногих оставшихся стоять деревьев. Он не видел ауры. Если где-то поблизости и был волк, то разве что в виде трупа.
— Да вон же, на сосне стоит, — напряжённо прошептал солдатик.
Штернберг проморгался, поправил на носу очки и всмотрелся в бурелом уже обычным, не Тонким, зрением. И вскоре, действительно, отыскал волка. Серебристо-белый зверь, то ли совсем седой, то ли альбинос (ведь в Тюрингии решительно неоткуда взяться полярному волку), трудноразличимый в своём роскошном камуфляжном обмундировании на фоне заснеженного склона горы, стоял на стволе упавшего дерева, лежащем наклонно поперёк другого ствола, и неотрывно глядел на людей, поставив торчком острые уши. В его неподвижности, картинной позе и суровой красоте было больше от скульптуры, чем от настоящего волка. Собственно, Штернберг никогда раньше и не видел настоящих волков, разве что в клетках в зоопарке. Кто их знает, может быть, в природе они как раз такие и есть, какими их обычно художники изображают.
Единственное, от чего Штернбергу стало не по себе, — он по-прежнему не видел ауры зверя. Хотя это могло быть всего лишь следствием крайней измотанности.
— Командир, давайте я в него очередью, — предложил Рихтер. — А не то ведь сейчас как прыгнет, — мрачно пояснил парень.
— С такого расстояния не прыгнет. Кроме того, — Штернберг вспоминал всё то, что когда-либо слышал и читал о волках, — они редко нападают на людей.
— То летом, — возразил солдатик.
— Не только. Нападают раненые или больные. Этот на больного уж никак не похож. Вот если ты в него пальнёшь, то с первого раза убьёшь вряд ли, а ранишь наверняка, и тогда он действительно станет опасен.
«Лучше бы, чем разговоры разводить, вдарили в него из карабина», — подумал солдатик, промолчав.
— Не буду я в него стрелять, — сказал Штернберг. — Он просто наблюдает за нами. Волк, между прочим, за километр отличит палку в руке человека от ружья. Но, если он тебя так раздражает, можно его отпугнуть. И вовсе ни к чему тратить патроны.
Штернберг постучал стволом карабина о металлические замочки чемодана и оглушительно гаркнул, так, что снег с веток посыпался. Волк, действительно, тут же соскочил с поваленного дерева и стремительными бесшумными скачками понёсся над землёй, сливаясь со снегом, — но не прочь от людей, а, наоборот, прямиком к ним.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
