Меня поразила эта необычайная спешность, которая оказалась необходимой для удаления меня из Ставки. Я тотчас же ответил, что уезжаю, но прошу разрешения ехать не в Петроград, а в Москву, где находилась семья моего единственного брата, где я имел квартиру, и мне хотелось отвезти самому мою жену, сильно потрясенную всем происшедшим, на что я получил разрешение.
Я выехал в тот же день, сдав должность ген. Лукомскому, радуясь, что Корнилова не видел, ибо вполне был убежден, что он со своим другом Савинковым устроит какую-нибудь выходку, которая будет губительна не для него одного. Я давно изучил все его привычки и сноровки. Далее скажу о нем несколько слов подробнее, а теперь вернусь к вопросу о моей отставке, так грубо и незаслуженно мною полученной.
На пути в Москву я обдумывал и вспоминал некоторые разговоры и подробности за последние недели моего пребывания на фронте. Однажды мне келейно был задан вопрос: «Буду ли я поддерживать Керенского в случае, если он найдет необходимым возглавить революцию своей диктатурой?» Я решительно ответил: «Нет, ни в каком случае, ибо считаю в принципе, что диктатура возможна лишь тогда, когда подавляющее большинство ее желает».
А я знал, что, кроме кучки буржуазии, ее никто не хотел, в особенности же ее не хотела вся солдатская масса на фронте, которая приняла бы это, как контрреволюцию, следствием чего явилось бы непременно избиение офицерского состава. Это – во-первых, а во-вторых, я считал Керенского по свойству его истеричной натуры лицом для этого дела абсолютно не подходящим. Тогда мне был предложен вопрос: «Не соглашусь ли я сам взять на себя роль диктатора?»
На это я также ответил решительным отказом, мотивируя это простой логикой: ибо кто же станет строить дамбу во время разлива реки, – ведь ее снесут неминуемо прибывающие революционные волны. Ведь судя по ходу дел, зная русский народ, я видел ясно, что мы обязательно дойдем до большевизма.
Но мне не верили тогда, когда я это утверждал. Вся русская история у нас налицо, и мы ведь все прекрасно знаем, что многие наши так называемые великие люди были большевиками по методу их управления и действий. Иоанн Грозный, Петр Великий, Пугачев. Сам характер народа, дух его, как сотни лет назад, так и теперь ярко вырисовывается своими неизменными переходами от одной крайности к другой. Я слишком люблю свой народ и давно знаю все его достоинства и недостатки.
Я видел, что ни одна партия не обещает народу того, что сулят большевики: немедленно мир и немедленно дележ земли. Для меня было очевидно, что вся солдатская масса обязательно станет за большевиков, и всякая попытка диктатуры только облегчит их торжество.
Впрочем, вскоре выступление Корнилова это явно доказало и только вызвало избиение офицеров и всевозможные неистовства. Корнилов, вероятно, на подобные же вопросы отвечал согласием еще заранее и только в последнюю минуту вместо Керенского решил провозгласить диктатором себя. Но это, конечно, лишь мое предположение, я не знаю, задавали ли ему подобные вопросы или нет, но для меня это казалось вероятным.
Корнилова я узнал в 1914 году при прибытии 24-го корпуса во вверенную мне армию. Он состоял командиром бригады, но тут же в начале военных действий, по ходатайству командира корпуса Цурикова, был мною назначен командующим 48-й пехотной дивизией. Это был очень смелый человек, решивший очевидно, составить себе имя во время войны. Он всегда был впереди и этим привлекал к себе сердца солдат, которые его любили. Они не отдавали себе отчета в его действиях, но видели его всегда в огне и ценили его храбрость.
В первом сражении, в котором участвовала его дивизия, он вылез без надобности вперед, и когда я вечером отдал приказ этой дивизии отойти ночью назад, так как силы противника, значительно нас превышавшие, скапливались против моего центра, куда и я стягивал свои силы, – он приказа моего не исполнил и послал начальника штаба корпуса ко мне с докладом, что просит оставить его дивизию на месте.
Однако он скрыл эту просьбу от командира корпуса Цурикова. За это я отрешил начальника штаба корпуса Трегубова от должности (об этом я говорил в своем месте). Наутро дивизия Корнилова была разбита и отброшена назад, и лишь 12-я кавалерийская дивизия своей атакой спасла 48-ю пехотную дивизию от полного разгрома, при этом дивизия Корнилова потеряла 28 орудий и много пулеметов. Я хотел тогда же предать его суду за неисполнение моего приказа, но заступничество командира корпуса Цурикова избавило его от угрожавшей ему кары.
Вскоре после того Корнилов, при атаке противника в Карпатах, когда ему было приказано не переваливать хребта, а, отбросив противника до перевала, вернуться обратно, согласно приказу главнокомандующего Иванова, – он опять не послушался, спустился вниз на южный склон к селу Гуменному. Там, как я упоминал выше, он был окружен, потерял бывшую с ним артиллерию и обозы и вернулся тропинками, оставив у неприятеля свыше 2 тысяч пленных. Опять Цуриков начал усиленно просить помиловать Корнилова.
Наконец, уже в 3-й армии, весной 1915 года, при атаке этой армии Макензеном он не исполнил приказания отступить, был окружен и сдался в плен со всей своей дивизией. Убежав из плена, он явился в Ставку и был принят государем. Не знаю, что он ему рассказывал, но кончилось тем, что ему был пожалован орден Св. Георгия 3-й степени и он был назначен командиром, кажется, 25-го корпуса на моем фронте.
После Февральской революции он был вызван в Петроград Временным правительством, которое назначило его главнокомандующим войсками Петроградского военного округа. На этой должности он ничего сделать не мог и просил вернуть его в действующую армию. Его назначили командующим 8-й армией. Он тотчас же подружился с Борисом Савинковым, который состоял его комиссаром, и повел интригу против главкоюза ген. Гутора.
Свалив его и заместив, он начал вести интригу против меня, Верховного главнокомандующего, и благодаря дружбе Савинкова с Керенским вполне успел и заместил меня.
Но тут он свалился сам, решив повалить Керенского и провозгласить себя диктатором.
Считаю, что этот безусловно храбрый человек сильно повинен в излишне пролитой крови солдат и офицеров. Благодаря своей горячности, он без пользы губил солдат, а провозгласив себя без всякого смысла диктатором, погубил своей выходкой множество офицеров.
Но должен сказать, что все, что он делал, он делал, не обдумав, не вникая в глубь вещей, но с чувством честного русского патриота. И теперь, когда он давно погиб, я могу только сказать: «Мир праху его», как и всем, подобным ему пылким представителям нашей бывшей России. От души надеюсь, что русские люди будущего сбросят с себя подобное вредное сумасбродство, хотя бы и руководимое любовью к России.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
