– Деньги можно вернуть, – возразила Мари.
– Ну почему тебе так не терпится отсюда удрать? – с участливым простодушием допытывался Джозеф. – Тебе что, не нравится этот город?
– Да нет, почему же, я просто в восторге. – Мари улыбалась, но щеки у нее были как мел. – Здесь так много зелени – и все так мило.
– Вот и ладно, – заключил Джозеф. – Задержимся еще на денек. Тебе понравится. Решено.
Мари открыла рот, словно хотела что-то сказать.
– Что-что? – переспросил Джозеф.
– Да нет, ничего.
Мари закрылась в ванной. С шумом принялась рыться там в аптечке. В стакан полилась вода. Наверное, она принимала какое-то желудочное средство.
Джозеф выкинул сигарету в окно, подошел к двери ванной.
– Мари, тебя что, эти мумии так встревожили?
– Н-не.
– Тогда, значит, похороны?
– Н-не.
– Слушай, дорогая, если ты и вправду так напугана, я могу собраться в один момент – ты же знаешь.
Ответа Джозеф дождался не сразу.
– Нет, ничуть я не напугана.
– Ну и молодец, хорошая девочка.
Кладбище было обнесено толстой саманной стеной, и по ее четырем углам простирали каменные крылья каменные ангелочки: их закопченные головы покрывал птичий помет, руки украшали амулеты из того же вещества, такие же веснушки испещряли и лица.
В теплом плавном потоке солнечного света, схожем с бездонной ровной рекой, Джозеф и Мари взобрались на гору; косые голубые тени следовали за ними. Помогая друг дружке, они подошли к воротам кладбища, открыли голубую испанскую решетку и вошли внутрь.
Праздник El Dia de Muerte – День мертвых – отмечался совсем недавно: ленты, обрывки ткани и яркие блестки все еще свисали, подобно безумным прядям волос, и с воздвигнутых надгробий, и с вырезанных вручную и любовно отполированных распятий, и с гробниц, похожих на мраморные шкатулки для драгоценностей. Над холмиками из гравия в ангельских позах застыли статуи, на украшенных затейливой резьбой камнях – громадных, в человеческий рост – ангелы расправляли края своих одежд, а могильные плиты – широкие до нелепости – напоминали собой кровати, выставленные сушиться на солнце после ночной случайности. Внутри каждой из четырех стен кладбища в квадратные ниши были помещены гробы, снабженные мраморными табличками с высеченными на них именами и жестяными, дешевыми (ценой в один песо) изображениями вдвинутых туда мертвецов. Кое-где к портретам были прикноплены безделушки, особенно ценившиеся усопшими при жизни: серебряные брелоки, серебряные руки и ноги (или фигурки целиком), серебряные чашки, серебряные собачки, серебряные церковные медальоны, отрезки красного крепа и голубых лент. Попадались и раскрашенные маслом жестяные пластинки: на них ангелы возносили покойника на небеса.
Снова оглядывая могилы, Джозеф и Мари всюду замечали следы, оставленные недавним празднеством Смерти. Пятна застывшего воска на камнях – от горевших тут праздничных свечей. Увядшие орхидеи, прилипшие к молочно-белым камням наподобие раздавленных пурпурно-ярких тарантулов: обвислые и иссохшие, они сохраняли чудовищно развратный вид. Валялись тут и скрученные листья кактусов, побеги бамбука и тростника, мертвые дикие вьюнки, сохлые венки из гардений и бугенвиллей. Кладбище имело вид бального зала после разгульной ночи, откуда сбежали все танцоры, оставив после себя беспорядочно сдвинутые столы, россыпь конфетти, оплывшие свечи, ленты и несбывшиеся мечты.
Оба – Джозеф и Мари – недвижно стояли на безмолвном, прогретом солнцем кладбище, среди могильных плит и надгробий. В дальнем углу кладбища суетился какой-то человечек – невысокий, скуластый, с примесью испанской молочной светлокожести во внешности, в очках с толстыми стеклами, в черном пиджаке, серой шляпе, серых неглаженых брюках и аккуратно зашнурованных ботинках. Человечек в очках деловито расхаживал среди могил, очевидно наблюдая за работой другого человека в комбинезоне, орудовавшего лопатой. У очкастого коротышки под мышкой была зажата сложенная втрое газета, а руки он держал в карманах.
– Buenos diaz, señora y señor[18], – произнес он, обратив наконец внимание на Джозефа и Мари и подойдя к ним ближе.
– Это именно тут место для las mommias?[19] – спросил Джозеф. – Они ведь и вправду существуют, так?
– Si[20], мумии. Существуют – и находятся здесь. В подземелье.
– Por favor, – сказал Джозеф. – Yo quiero veo las mommias, si?[21]
– Si, señor[22].
– Me Espanol es mucho estupido, es muy malo, – извинился Джозеф.
– Нет-нет, señor. Вы прекрасно говорите! Сюда, пожалуйста.
Он повел Джозефа и Мари за собой между увитыми цветами надгробиями к могильному камню в тени стены. Это был большой плоский камень, лежавший вровень с гравием, на тонкой дверце висел замок. Его отперли, и деревянную заслонку со скрежетом отвалили в сторону. Открылось круглое отверстие, внутри которого ступеньки винтовой лестницы углублялись в землю.
Джозеф и шевельнуться не успел, как его жена поставила ногу на первую ступеньку.
– Постой, – сказал Джозеф. – Давай сначала я.
– Нет, ничего, – ответила Мари и начала спускаться вниз по спирали, пока совсем не скрылась в темноте подземелья.
Двигалась она осторожно: ступеньки были узкими – их ширины едва хватало даже для детской ступни. В темноте Мари услышала, как смотритель спускается вслед за ней, наступая ей чуть ли не на макушку. Затем тьма рассеялась, и они оказались в длинном беленом коридоре на глубине двадцати футов. Свет сюда попадал через геометрически правильные прорези, несущие религиозную символику. Длина коридора составляла пятьдесят ярдов, и слева он упирался в двойную дверь с высокими стеклами, на которой имелась надпись, запрещавшая вход посторонним. В правом конце коридора высилась груда каких-то белых палочек и круглых белых булыжников.
– О, да это же черепа и кости ног, – заинтересованно произнесла Мари.
– Это солдаты, сражавшиеся за отца Морелоса, – пояснил смотритель.
Они подошли к этому нагромождению поближе. Кости были аккуратно сложены одна на одну, будто поленья для костра, а сверху лежало множество голых черепов.
– Черепа и кости меня не волнуют, – сказала Мари. – С человеком они мало соотносятся. Почти совсем нет. Черепа и кости ничуть не страшные. Похожи скорее на насекомых. Или на камни, или на бейсбольные биты, или на голыши. Если ребенок подрастет, не подозревая, что внутри у него скелет, мысли о костях ему и в голову не придут, верно? Со мной так и было. На этих костях не осталось ничего человеческого. Нечему ужаснуться. Чтобы испугаться, нужно заметить перемену в чем-то знакомом. А тут ничего не менялось. Скелеты как скелеты, такими они всегда и были. Того, что изменилось, нет, а следов от перемены никаких. Занятно, правда?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
