безоговорочно доверяла.
Он склонился ближе.
– А ты уверена, что мне не нужно остаться на суд? – спросил он, казалось, в сотый раз.
В тот день, когда арестовали мисс Крейн, я заранее постаралась занять место в первом ряду на противоположной стороне улицы. Но если она и была пристыжена, этого никто не заметил. Спину она держала прямо, нелепая шляпа была при ней. Однако я оказалась не готова ни к страху, что сжал мое горло, ни к полному бессилию – я ничего не могла сделать, лишь бессмысленно глазеть, как мисс Крейн исчезает в тюремной карете. Пламенную речь, приготовленную мной загодя, заглушили гулкие удары моего сердца.
Я по-прежнему была той молчаливой девчонкой, которую она увидела в первый раз. Во мне кипели отчаяние и гнев, и всю дорогу в Рэндейл я проплакала в экипаже.
Я досадовала на себя, потому что не посмела заговорить с мисс Крейн, но бабуля Лил сказала: быть храброй – значит слушать свое чутье, а не гордость.
– Нет, – ответила я Гарету. – За процессом я буду следить лишь по газетам. Честно говоря, жду не дождусь, когда все закончится. Я готова начать новую жизнь.
Он улыбнулся и поцеловал мне руку.
– Как и я.
Целую неделю мисс Крейн ежедневно появлялась на первых полосах газет, и из статей становилось ясно: оказавшись в центре всеобщего внимания, она вознамерилась контролировать публикации о происходящем. Хозяйка пансиона поведала переполненному залу суда, что у нас с матерью были довольно бурные отношения и в день ее смерти все видели, как мы ссорились.
И пусть констебль Ригби дал обличающие ее показания, она никогда не признает правды. Я пообещала себе: пусть меня это тяготит, но в день оглашения приговора я отправлюсь в суд.
Я сделаю это ради maman.
В зале суда слышался лишь шорох карандаша художника, который сидел в нескольких рядах позади, лихорадочно делая зарисовки, чтобы запечатлеть момент. У входа поджидали посыльные газетчиков – они должны были доставить в редакцию броские заголовки для завтрашней первой полосы.
Мои руки, лежавшие на коленях, подрагивали, ведь я сознавала, как легко могла сама очутиться на скамье подсудимых. Я принялась крутить перстень на указательном пальце, вздыхая в такт.
Судья сквозь очки воззрился на клетку, где сидела обвиняемая.
– Виновна, – наконец провозгласил он.
Деревянные скамьи хором заскрипели, репортеры повскакивали с мест. Я зажмурилась и безмолвно обратилась к maman, силясь представить, что бы она на это сказала.
Открыв глаза, я успела увидеть, как мисс Крейн уводят в наручниках.
Не обратив внимания на репортеров, просивших прокомментировать вердикт, я направилась прямо в полицейский участок. Как нарочно, дежурил молодой констебль, с которым я познакомилась, когда была здесь в прошлый раз, и мне позволили пройти к камере и проведать заключенную. Я разгладила шелковое платье и поправила шляпку, желая удостовериться, что павлинье перо сидит как надо. Коридор, где располагались камеры, казался особенно холодным и темным.
Хорошо.
Мои ботинки печатали каждый шаг солдатским победным маршем. Она сидела, понурив голову. Я кашлянула. В этот раз на ней не было безвкусной помады и кричащего платья, но глаза ее смотрели все так же жестко и безжалостно. Она встала, подошла к решетке и оперлась локтями на прутья.
Я была рада, что длинная юбка прикрывает мои дрожащие колени.
– Думаешь, модными тряпками ты кого-нибудь обдуришь? – поинтересовалась она. – Новая шляпка людских толков не изменит. – Мисс Крейн бросила на меня жалостливый взгляд, словно это я находилась по ту сторону решетки. – Однажды ты поймешь: все, что я делала, было для твоего блага.
Она не только убила мою мать, но и позволила мне думать, что это моя вина. Она лгала в суде, разумеется, тщетно, но теперь, когда я наконец встретилась с ней лицом к лицу, я должна была добиться от нее правды.
– В тюрьме вам сочувствия не найти, – сказала я, изо всех сил стараясь говорить спокойно. – Здесь нет публики, только я. Это ваш шанс признаться.
Мисс Крейн цыкнула и покачала головой.
– Стоило мне тебя увидать, я сразу поняла: на тебя стоит потратить время и силы, пусть бы и несколько лет. Я бы сделала из тебя сокровище. Но твоя мать мне и подступиться не давала.
Я услышала, как она рассуждает об убийстве maman будто о коммерческом предприятии, и в крови моей тотчас разлился огонь. Хотелось дотянуться за решетку и влепить мерзавке оплеуху, но пришлось держать себя в руках и дать ей закончить.
Она кивнула, на потрескавшихся губах расплылась слабая улыбка.
– Я собиралась сделать тебя особенной. Удивительной и незабываемой. С твоей красотой и моими мозгами у нас было бы все, что только мог предложить Лондон. Весь город лежал бы у наших ног. – Тут лицо ее перекосилось, и она состарилась на тысячу лет.
– А теперь вы будете гнить в тюрьме. – Я подошла ближе, пригвоздив ее к месту взглядом.
Никогда я с мисс Крейн так не разговаривала. Она зарычала, будто загнанная в угол собака.
– Только я о тебе пеклась, хотя остальные девочки так и мечтали от тебя избавиться! Собственную бабку твоя судьба не волновала. Старуха и фунта не прислала, хотя она омерзительно богата!
Я покачала головой и уже хотела было уйти, не желая слушать эту клевету.
– Постой! – На лице мисс Крейн появилось выражение преувеличенной тоски. Она вцепилась обеими руками в решетку и принялась безудержно рыдать. – Лишь мне было до тебя дело, Дженни. Всегда лишь мне!
Меня утомила ее жестокая ложь и попытки меня обдурить. И я ответила ей ее собственными словами:
– Только не вздумайте проливать тут моря лживых слез. Вы скорее облапошите умирающего, чем подадите ему воды напиться. – И с этими словами я покинула мисс Крейн, запечатлев напоследок ее образ – жалкого, павшего духом создания, лишенного румян и нарядов, в полном отчаянии глядящего мне вслед.
Я вышла на улицу, и порыв холодного воздуха меня отрезвил. Слова мисс Крейн эхом отзывались в памяти. Я застыла на месте, не дойдя до кареты. Бабушка? Но семья maman и не ведала о моем существовании. Так откуда мисс Крейн знает о ее богатстве? Я повернула за угол и направилась в пансион, хотя от одной мысли снова оказаться там у меня скручивало живот. Неужели она просто решила помучить меня напоследок?
Быть храброй – значит слушать свое чутье. Перед возвращением в Рэндейл стоило хотя бы проверить…
Подойдя к дверям пансиона, я осторожно постучала и застенчиво разгладила платье, тревожась, что оно для этой части Лондона слишком нарядное.
Отворила Друзилла.
– Дженни? – Она
