Читаем без скачивания Прощальный вздох мавра - Салман Рушди

– Как в старые вребеда сегоддя, – сказал мне Чих, младший из двоих верзил, у которого постоянно был забит нос, но который – в порядке компенсации – был более словоохотлив. – Дедавдо был Железяка, заходил поприветствовать сабого. Давердо, хотел, чтобы его взяли обратдо, до капитал де из таковских.

Я сказал, что жалею, что разминулся с Сэмми; а как поживает наш Одним Кусом Пять?

– Од пожалел Хазаре, – пробубнил молодой охранник. -Вбесте ушли пить.

Напарник хлопнул его по затылку ладонью, и он замолчал.

– Это же даш Кувалда, – сказал он обиженно, потом зажал нос большим и указательным пальцами и высморкался изо всех сил. Слизь брызнула во все стороны. Я попятился.

Я понимал: мне страшно повезло, что Чхагган отлучился. У него было шестое, если не седьмое, чувство на все подозрительное, и мои шансы одолеть и его, и Филдинга, а потом ретироваться, не возбудив общей тревоги, равнялись нулю. Идя сюда, я не ожидал такого подарка; его судьбоносное отсутствие давало мне, по крайней мере, некий шанс выбраться отсюда живым.

Молчун и любитель раздавать подзатыльники по кличке Угрюмый спросил, по какому я делу. Я повторил то, что сказал привратникам:

– Только капитану с глазу на глаз. Угрюмый сделал недовольное лицо:

– Так не пойдет.

– Узнает, что не пустил, – будешь отвечать, – пригрозил я. Он сдался.

– Твое счастье, что капитан сегодня из-за событий в стране заработался допоздна, – сказал он злобно. – Погоди, я схожу узнаю.

Через минуту-другую он вернулся и свирепо ткнул большим пальцем в сторону хозяйского логова.

Мандук сидел и работал при желтом свете настольной лампы. Половина его большой очкастой головы была освещена, другая половина была темная; его громадное грузное тело тонуло во мраке. Один ли он здесь? Уверенности нет.

– А, Кувалда, – проквакал он. – В каком качестве явился? Эмиссаром твоего папаши или крысой с его пропащего корабля?

– С сообщением, – ответил я. Он кивнул:

– Говори.

– Только для ваших ушей, – сказал я. – Не для микрофонов.

Еще много лет назад Филдинг с восхищением отзывался о решении американского президента Никсона установить подслушивающую аппаратуру в своем собственном кабинете. «У парня было понимание истории, – сказал тогда он. -И характер тоже. Все подряд шло на запись». Я возразил тогда, что из-за этих катушек он слетел с поста. Филдинг только отмахнулся. «Мне мои слова повредить не могут, -заявил он. – Мое богатство – в моей идеологии! Когда-нибудь меня детишки в школах будут изучать».

Поэтому: не для микрофонов. Он широко, от уха до уха, улыбнулся, похожий под светом лампы не столько на лягушку, сколько на чеширского кота.

– Слишком хорошая у тебя память, Кувалда, – добродушно пожурил он меня. – Ну давай, давай, милый мой. Прошепчи мне на ушко свои сладкие пустячки.

Я уже стар, с беспокойством думал я, приближаясь к нему. Кто знает, сохранился ли у меня нокаутирующий удар. «Дай мне силу, – взмолился я, обращаясь неизвестно к кому – может быть, к тени Ауроры. – Один раз, последний. На один удар сделай меня опять Кувалдой». Зеленый телефон-лягушка пялился на меня с письменного стола. Господи, как я ненавидел этот телефон. Я наклонился к Мандуку; он стремительно выбросил вперед левую руку и, схватив меня за волосы, прижал мой рот к своей левой скуле. На секунду потеряв равновесие, я с ужасом понял, что моя правая -единственное мое оружие – выведена из игры. Но, когда я уже падал на ребро столешницы, левая моя рука – та самая левая, которой я всю жизнь учился пользоваться, насилуя мою природу, – нащупала телефон.

– Телефонограмма от моей матери, – прошептал я и шарахнул его зеленой лягушкой по лицу. Он не издал ни единого звука. Его пальцы разжались, и он отпустил мои волосы, но телефон-лягушка хотел целовать его еще и еще, и я поцеловал его телефоном так крепко, как только мог, потом крепче, потом еще крепче, пока наконец зеленая пластмасса не раскололась и аппарат не начал разваливаться на части. «Сраное дешевое издельице», – подумал я и кинул его на стол.

Вот как Всемогущий Рама убил ланкийского царя Равану, похитителя прекрасной Ситы:

И, вроде змеи ослепительной, грозно шипящей,Достал из колчана даритель великоблестящийСтрелу, сотворенную Брахмой, чтоб Индра мирамиТремя завладел, – и Агастьей врученную Раме.В ее острие было пламя и солнца горенье,И ветром наполнил создателе ее оперенье,Окутана дымом, как пламень конца мирозданья,Сверкала и трепет вселяла в живые созданья…И, неотвратимая, Раваны грудь пробивая,Вошла ему в сердце, как Индры стрела громовая,И в землю воткнулась, от крови убитого рдея,И тихо вернулась в колчан, уничтожив злодея…Вверху величали гандхарвы его сладкогласно,А тридцать бессмертных кричали: "Прекрасно! Прекрасно! " [143]

А вот как Ахилл убил Гектора, убийцу Патрокла:

Дышащий томно, ему отвечал шлемоблещущий Гектор:"Жизнью тебя и твоими родными у ног заклинаю.О! не давай ты меня на терзание псам мирмидонским…"…Мрачно смотря на него, говорил Ахиллес быстроногий:"Тщетно ты, пес, обнимаешь мне ноги и молишь родными!Сам я, коль слушал бы гнева, тебя растерзал бы на части,Тело сырое твое пожирал бы я, – то ты мне сделал!Нет, человеческий сын от твоей головы не отгонитПсов пожирающих!….Птицы твой труп и псы мирмидонские весь растерзают! " [144]

Вы сами видите разницу. Если Рама имел в своем распоряжении божественную технику страшного суда, мне пришлось довольствоваться телекоммуникационной лягушкой. И никаких поздравлений с небес по случаю моей славной победы. Что касается Ахилла: у меня никогда не было ни его плотоядной ярости (напоминающей, между прочим, ярость Хинд из Мекки, сожравшей сердце мертвого героя Хамзы), ни его поэтического красноречия. У мирмидонских псов нашлись, однако, собратья в наших краях…

…Убив Равану, великодушный Рама устроил поверженному врагу пышную тризну. Ахилл, отличавшийся из двоих великих героев гораздо меньшим благородством, привязал труп Гектора к своей колеснице и трижды протащил его вокруг тела погибшего Патрокла. Что касается меня: живя во времена далеко не героические, я и не почтил, и не осквернил труп моей жертвы; мои мысли были заняты мною самим, моими шансами на спасение. Убив Филдинга, я повернул его вместе с креслом лицом от двери (хотя лица как такового у него уже не было). Потом я водрузил его ноги на книжную полку и положил его руки так, что они охватывали размозженную голову, словно он заснул, утомленный тяжкими трудами. Затем быстро и бесшумно я принялся искать записывающие устройства – их должно было быть два, для вящей надежности.

Найти их не составляло труда. Филдинг никогда не делал секрета из своей страсти к звукозаписи, и, открыв шкафы в его кабинете – они не были заперты – я увидел магнитофонные катушки, медленно вращающиеся во тьме, как дервиши. Я отмотал от каждой по длинному куску ленты, оторвал и сунул себе в карманы.

Пора было делать ноги. Я вышел из комнаты и подчеркнуто-бережно затворил дверь.

– Не беспокоить, – прошептал я Угрюмому и Чиху. -Капитан прикорнул.

Это задержит их на какое-то время, но успею ли я выйти за ворота? Мне чудились крики, свистки, выстрелы и четверо преображенных крикетистов, с громким рыком хватающих меня за горло. Мои ноги заторопились сами собой; усилием воли я замедлил шаг, потом остановился совсем. Гаваскар, Венгсаркар, Манкад и Азхаруддин подошли и принялись лизать мою здоровую руку. Я опустился на колени и обнял их. Потом встал и, оставив псов и статуи Мумбадеви у себя за спиной, прошел через ворота и сел в «мерседес-бенц», который взял на служебной стоянке у небоскреба Кэшонделивери. Уезжая, я думал о том, кто доберется до меня раньше – полиция или Чхагган Одним Кусом Пять. Полиция воообще-то предпочтительней. «Второй труп уже, мистер Зогойби. Зря это вы так. Беспечность с вашей стороны неимоверная».

Вдруг сзади раздался звериный рев, хотя никакой зверь не способен реветь так громко, и словно чья-то гигантская рука завертела мою машину – один полный оборот, другой – и выбила задние стекла. Мотор «мерса» заглох, и он встал поперек дороги.

Засияло яркое солнце. Первым, о чем я подумал, был «Морж и Плотник» Кэрролла: "И недовольная луна / Плыла над бездной вод / И говорила: «Что за чушь / Светить не в свой черед? / И день – не день, и ночь – не ночь, / А все наоборот» [145]. Вторая мысль была та, что, наверно, на город упал самолет. Потом я увидел высоко взметнувшееся пламя и услышал крики, и тут до меня дошло: что-то случилось в резиденции Филдинга. В моих ушах вновь зазвучал голос Чиха: «Дедавдо был Железяка, заходил поприветствовать сабого».