искренни, и дружили, и любили без оглядки на внешний мир. Порой неуклюже, нелепо и наивно, толкаясь острыми локтями, но как могли, на свой лад, потому что были детьми.
И тем большим диссонансом звучат те места автобиографии, где я уже взрослый мужчина, довольный собой, купаюсь в успехе, благополучии, целом море заменителей счастья и не замечаю, как чуть не захлебнулся, не утонул на дне бутылки. Только «Талискер», пастис и водочка для сосудиков тут ни при чем. Мое погружение оказалось куда более опасным. Это стоит признать также, не скрывая, – кому уж мне теперь врать? Да только как признать, что бо́льшую часть своей жизни ты провел если не в безвоздушном пространстве, то отравленный эйфорией кислородного голодания? Как страшно, неимоверно тяжело должно быть всплытие. А ведь мальчик Колесо сбежал подальше, чем можно было даже предположить, однако недостаточно далеко, чтобы не оставить догадку, насколько цепко держит спасительная отрава. И еще одну, где-то очень глубоко, за снами, в сокровенной нежности за миг до пробуждения, догадку о том, что всплытие все-таки возможно. Это опасные идеи, они разрушат вашу спокойную жизнь. Но вот мою могли бы спасти.
На миг я поднимаю голову над текстом, смотрю прямо перед собой, потом скосил взгляд на замочную скважину – а там всё больше замешательства, всё больше недоумения и всё глубже тревога; я усмехаюсь и пишу дальше. Интересное получается дело: вся моя нынешняя жизнь словно была чистовиком, сглаженным и прекрасно отредактированным. Но вот теперь понадобилось восстановить черновик, вернуть все помарки, шероховатости и зачеркнутые места, потому что, возможно, именно в них я еще успею отыскать что-то, на что намекал Кошмарик. Так же высока вероятность, учитывая место, где я сейчас оказался, что редактор из меня весьма паршивенький.
Теперь усмехаюсь и понимаю, что добрался до кинотеатра, до самой безумной версии милого старого кино «Роман с камнем», когда в моей жизни впервые прозвучало имя «мистер Грей».
И позволяю себе сделать короткий перерыв. Откидываюсь на спинку стула, затем кладу ручку на стол. Половина блокнота, одетого в состаренную кожу, оказалась уже исписанной. Хмурюсь. «Как незаметно». – Но меня волнует что-то еще. «Почему он сказал, что всё время был со мной? Вон, уже полблокнота, а я ни разу даже не вспомнил о нем. В моей истории ему до сих пор не нашлось места». И снова смотрю на замочную скважину. Произношу с неожиданным холодным спокойствием:
– Пора навестить наших гостей.
Больше не стараясь быть бесшумным, подхожу к двери и заглядываю в глазок. Тут же слышу:
– Ах, милый Леопольд, если он умрет…
– Да, – сокрушенно соглашается Григоров, – нам придется уйти отсюда без Лизы.
Они стоят почти на тех же самых местах и продолжают недавно начатый разговор. А вот это уже сюрприз. Отстраняюсь от замочной скважины, смотрю растерянно по сторонам, фокусируюсь на столе, где оставил свою работу, и делаю первое открытие: а ведь там, с той стороны, где находится мой дом, прошло всего несколько секунд.
– Неожиданно, – пробормотал я. – Парадоксы времени.
Сказанное почти не имеет отношения к тому, что я чувствую. Мое внимание полностью притягивает к себе блокнот, призывно раскрытый на середине. Эти чистые страницы… Очень трудно отделаться от ощущения, что они сейчас весело смотрят на меня в ответ. И вдруг я начинаю ощущать что-то, нет, еще не понимание, даже уцепиться не могу за ускользающую мысль, пока только самые общие контуры, догадка…
– Всплытие, – лепечу я чуть слышно, словно это слово, прогреми оно, немедленно всё разрушит. – Ты для этого привела меня сюда, да?
Шепот в пустое пространство.
Все-таки я решил позволить себе снова облизать губы – почему бы теперь и нет?! – и произнес чуть надтреснуто, вкрадчиво, но и с еле уловимой насмешкой:
– А ты, Кошмарик, не так прост, верно?
И опять сказанное почти не имело отношения к тому, что я чувствовал.
Я наклонился к замочной скважине и снова прильнул к ней.
– Милый, я не могу выйти во двор, к нашей девочке! Что-то не пускает меня. И солнце… Оно словно…
– Мириам, мы пока не можем забрать Лизу с собой. Ее кровь отравлена. Надо подождать, – говорит Григоров.
И снова оборачивается к дальней стене у лестницы, смотрит, не понимая. Пятно, клубящееся облачко тени – я уже упоминал о нем. Только они не видят эту тень и всё еще не видят птиц. Недоумение во взгляде Григорова сменяется тревожной подозрительностью, он смотрит на меня.
– Наш мальчик, и как он мог так с нами поступить? – сетует Мириам.
(Да, гости наши дорогие, Лизу вам уже не догнать.)
– Но… – Григоров странно озирается, прислушивается, черты его лица вновь заострились, только теперь бешеный хищник находится во всё большем замешательстве. – Мне кажется, я слышу его.
– Что он говорит?
– Нет, это эмоция. Слов не разобрать. Говорит через эмоцию. Я… не понимаю.
– Что говорит?
Григоров посмотрел на Мириам, и его потемневший взгляд будто на мгновение сделался безумным.
– Он смеется.
Черт побери, Леопольд Григоров, мистер Грей, ты абсолютно прав – я смеюсь! И это ликующий смех. Потому что в моем чертовом блокноте еще целая половина чистых страниц. Поглядим, кто успеет первым?
Я вернулся на свое рабочее место. Даже не успев удивиться тому, какой твердой сделалась рука, быстро записал: «В голосе Вселенной, уж не знаю, как называется это устройство, действительно звучат слова Мужской книги. Вы здорово их спрятали, знаете свою работу, потому что они смертельно опасны для вас. Но ведь это только слова – тонкая вязь над сутью. А суть вам не принадлежит».
Тут же зачеркнул написанное.
Нет-нет-нет, еще рано. Рано для скоропалительных выводов и обобщений. Только писать дальше, как было всё на самом деле. Писать страницу за страницей – ведь там, в словах, много чего спрятано.
Я снова куда-то выпал. Правда, теперь прекрасно знал, что делаю. Страница за страницей – я погружался всё глубже, на самое дно, во тьму, где началась эйфория кислородного голодания. Мне бы всплыть, пока не задохнулся, но, не достигнув самого дна, от чего же тогда еще оттолкнуться ногами? Мне нужно было найти сбежавшего мальчика Колесо. Я переписывал свою жизнь.
* * *
Кошмарик выполнил свое обещание, не мешал мне, и я почти забыл о нем. Он то возвращался, сидел неподвижный у дальней стены, укрытый мраком, – его можно было принять за часть интерьера, за какой-то зловещий древний барельеф, непонятно каким образом оказавшийся в Людином чуланчике, – то снова исчезал. А я писал всё быстрее и быстрее. Григораши на завтраке у нас в доме,
