за происходящим из-под полуприкрытых век, тихо перебирая четки меж пальцев. Некоторые охотно позировали туристам, давая понять, что подношение Будде Шакьямуни приветствуется.
– Теперь можно свободно исповедовать любую религию, – заверил переводчик. – Не только буддизм, но и христианство, и другие.
Мои вопросы не иссякали, а его ответы звучали спокойно, хоть и несколько неуверенно. Политика правительства в отношении религий сводилась к следующему: религиозная пропаганда запрещена, атеистическая – разрешена, но никто не мог запретить гражданам верить, посещать храмы, монастыри и церкви. Религиозное просвещение молодежи до 18 лет находилось под запретом, монахам и священникам нельзя было попрошайничать, но разрешалось принимать подношения в храмах и церквях. Государство брало на себя содержание всех культовых сооружений, представляющих историческую и художественную ценность, а религиозные ордена получали пятипроцентный годовой доход от конфискованного у них имущества.
Я спросил, растет ли религиозность среди населения. Ответ был неопределенным: «Только в семьях с давними религиозными традициями». В остальном китайцы считались атеистами.
– А как же конфуцианство, с которым так яростно боролись критики маоизма?
– Конфуций не был богом, он был всего лишь философом. Его идеи подвергались критическому переосмыслению и шли в ногу со временем.
– В каком смысле?
– Мы критикуем его за устаревшие идеи по отношению к новому обществу. Но есть и положительные аспекты, которые стоит выделить. Вот почему кампания бездумной критики была остановлена.
На каждом шагу этого пути возникал прагматичный Китай, Китай периода «перестройки», Китай «реформ и открытости». Все происходило настолько быстро, что, возможно, люди все еще ощущали некоторое недоверие, скептицизм. Они задавались вопросом: как долго это продлится?
Ханчжоу, как и Сучжоу, славится своими красавицами. Эта слава заслуженна, хотя и не стоит ее преувеличивать. Здесь живет приятная народность хань с кукольными лицами, а летом девушки даже носят соблазнительные платья. Наблюдать за ними на улицах или на велосипедах – одно удовольствие. Южанки более нежны, а в их глазах читается древняя мудрость. Они смотрят на иностранца с удивлением, но, возможно, лишь потому, что мы замедляем шаг, чтобы полюбоваться ими.
Даже простая прогулка вдоль озера, чтобы «посмотреть на цветение лотосов», как поэтично выражаются влюбленные, общение с этой веселой, непорочной толпой оставит яркое воспоминание в памяти.
«Любоваться цветущими лотосами», распускающимися розовыми и пышными цветами среди больших круглых листьев, – так иносказательно говорили о свидании. Вдоль озера, которое кто-то сравнил с Люцернским, не было ни одной свободной скамейки. Все пары пришли «посмотреть на цветущие лотосы», а теплым вечером они еще возвращались, чтобы «полюбоваться отражением луны». Древний китайский путь поэзии был на этапе обновления, ведь мы отвыкли от утонченной элегантности простых, чистых вещей, от искренности чувств, полного отсутствия пошлости.
Я посмотрел на юную невесту, застигнутую в момент расставания с молодым человеком, и она тут же стыдливо отпрянула, потупив взор. Эта невинная реакция вызвала у меня улыбку, но и сам жених покраснел, словно совершил непростительный грех. Пытаясь разрушить неловкость, внезапно опустившуюся между нами ледяной стеной, я попробовал завязать беседу. Она ответила мне на чистом, академическом английском, произнося «с» с сицилийским акцентом. «Простите, простите», – шептала она едва слышно. Парень кивнул и протянул мне тыквенные семечки, словно приглашая разделить прощение. Они усадили меня между ними, будто отгоняя искушение, и с теплотой расспросили, откуда я, куда направляюсь, чем занимаюсь. И мы тут же стали друзьями.
Последний звонок в Шаосин
Утром, отправляясь из Ханчжоу в Шаосин на микроавтобусе, я был сильно взволнован. Мне предстояло наконец посетить город Лу Синя (заметьте, какое поразительное созвучие с именем моего будущего друга Лу Синя), который, как оказалось, стал одним из творцов моего увлечения. Тогда я еще не знал, что он – величайший китайский писатель XX века, но это совершенно случайное знакомство с его творчеством оказало столь значительное влияние на мой интерес к Китаю, что сегодня, спустя более полувека, я могу с уверенностью сказать: история А-Кью и ее шаосинские декорации оставили во мне неизгладимый след. Чтение этой книги направило мои дальнейшие культурные интересы в сторону грандиозной и драматичной истории Китая, его загадочного народа, богатого добродетелями.
Шаосин, так мастерски описанный Лу Синем, который родился и вырос здесь, сразу же стал для меня воплощением таинственного, далекого, полного противоречий Китая, колеблющегося между неуходящим прошлым и будущим, только приоткрывшим завесу. Писатель пророчески указывал на пороки ветхого мира, стоящего на краю пропасти.
Персонаж А-кью, типичный китаец начала XX века, погрязший в невежестве, суевериях и феодальном менталитете, открыл мне глаза на социальное положение, охватившее Китай. Это состояние погрузило страну в бесконечное средневековье и подчеркнуло необходимость революции, которая, как надеялся Мао Цзэдун, должна была перевернуть все с ног на голову.
За рекой простиралась сельская местность с пышными посевами и разбросанными там и сям домами под большими черными крышами. Дорога, плохо заасфальтированная, кишела курьерами, тракторами, повозками с мулами и велосипедами. Вдоль обочин тянулись бесконечные вереницы пешеходов со связками и полными сумками, следовавших за полуголыми детьми, за запряженными буйволами и телегами со стариками, восседающими на аляповатой обивке. На улицах были характерны внезапно открывающиеся парковочные дворы, где машины и люди, желающие подкрепиться, собирались у киосков с напитками и паровыми буханками хлеба. В тяжелом летнем воздухе смешивались ароматы жареного риса и жасмина. Деревня была в полном расцвете сил, хорошо политая, с тучными рисовыми полями. Впервые мне довелось увидеть, как выращивают сою – бобовое растение, еще не получившее здесь широкого распространения. Вспомнились описания Лу Синя: соевые поля и впрямь были «волнообразными», красивого темно-зеленого цвета, а рис желтел по мере созревания.
Прибыв в Шаосин с полей, мы вновь направились к ним: я оказался внутри пейзажа, который был мне как будто знаком. Внезапно дорога превратилась в насыпь, и нам пришлось уступить дорогу толпам фермеров, возвращающихся домой на закате. Справа вдруг открылось озеро с островом, усыпанным домами, слегка покосившимися от ветхости. В центре этой сцены, как по волшебству, стояла лодка, свет сумерек окутывал ее желтым мерцанием, отражавшимся на воде волнами. На противоположном берегу босоногий юноша толкал покрытого грязью буйвола, за ним следовала крестьянка с корзиной, а за ней, покачиваясь, шли крякающие гуси.
Я добрался до городских ворот. Вся драгоценная проза Лу Синя ожила передо мной, пронизанная простотой и торжественностью. Я сотни раз бывал в этом месте, представлял его себе с той точностью, какую способно вызвать лишь глубокое прочтение, которое не забывается.
Город предстал передо мной точь-в-точь как в описаниях Мастера, словно законсервированный веками: с неподвижными каналами, по которым бесшумно скользили лодки, с белоснежными домами, чьи
