Я предположила, что он, наверное, и сам пишет стихи, но он стал смущенно отнекиваться… Потом признался, что писал, но давно уже бросил, потому что стихи были очень плохие. А писать он собирается прозу. Что любимый писатель у него Хемингуэй… Черная одежда на нем — это не просто так. Он носит траур по «папе Хему» который неделю назад застрелился… А раньше его любимый писатель был Ремарк… Лучшая его книга «На Западном фронте без перемен» хотя «Три товарища» конечно, тоже неплохая вещь.
Он жил где-то на Шаболовке, в самом конце. Когда я озаботилась, как же он будет добираться до дома, он на полном серьезе сказал:
— Дойду пешком. Я очень сильный и выносливый, — добавил он совершенно серьезно.
— А как же родители? Они же будут беспокоиться.
— Они спят. Мне не впервой так поздно приходить.
Мне показалось, что он неохотно говорит о родителях.
Я стала его осторожно выспрашивать, и оказалось, что и вправду он не очень с ними ладит и практически только ночует дома.
Он с большим юмором рассказал, как его за хулиганство выгнали из школы, из восьмого класса, как он четырнадцати лет пошел на работу учеником электрика, как учился в вечерней школе, из которой его отчислили за прогулы. Потом отчим, работавший директором типографии в подмосковном Реутове, посоветовал ему поступить в полиграфический техникум имени первопечатника Ивана Федорова.
Он не хотел туда поступать и решил завалить первый же экзамен по литературе, но учительница раскусила его намерения и хитростью вытянула из него блестящий ответ.
Техникум он бросил. Просто перестал туда ходить. И теперь у нет на руках нет никакого документа об образовании…
Когда мы дошли до моего дома, он с такой щенячьей грустью посмотрел на меня, что я сжалилась над ним и сказала, что теперь я его немножко провожу…
Мы спустились по улице Герцена до Манежной площади, оттуда прошли к Библиотеке имени Ленина, постояли там. Уличные часы на углу показывали половину второго. Прошла колонна поливальных машин.
— Мое такси уехало… — вслед колонне усмехнулся он.
— Как тебя зовут? — спросила я.
— Юра… — слегка запнувшись, ответил он. — Дурацкое имя. Юра как-то по-детсадовски, как Вова… А Юрий — слишком официально… А как вас?
— Маша. У тебя есть деньги на такси?
— Конечно, — сказал он. — Только сперва я должен проводить вас, Маша. — Ему было приятно назвать меня по имени. Это означало более высокую степень знакомства.
Около своего подъезда я спросила его:
— Ты есть хочешь, Юра?
— Есть я всегда хочу, — ответил он с усмешкой.
— Голодное военное детство? — спросила я тоже шутливым тоном.
— Нет, в детстве, как мне рассказывают, я лопал черную икру. Жалко, что не помню. А вот сейчас… Я деньги отдаю матери, а она мне выдает на дорогу и на обед, но я эти деньги трачу на сигареты, на кино… Я очень люблю кино… Конечно, дома меня сейчас ждет на столе под салфеткой ужин. Мы живем втроем в одной комнате, и поэтому я съедаю его на кухне, пока соседи спят. Потом я там пью чай, курю, читаю. И обед меня каждый день ждет, но если после работы вернуться сразу домой, то порой бывает сложно уйти…
— Мама тебя не отпускает?
— Нет, что вы! Но она каждый раз спрашивает, куда я иду. Врать я не хочу, а каждый раз отвечать, что идешь гулять с товарищами — постепенно начинаешь чувствовать себя идиотом…
— А на самом деле куда ты ходишь?
— Гулять с товарищами. У меня есть два очень близких друга. Один пишет стихи, а с другим мы три года вместе работаем… Вот с ними я шляюсь каждый вечер… Сейчас их просто нет в Москве.
— А почему ты при мне ни разу не закурил?
— Мои сигареты кончились еще в «Зеленом театре».
— И ты столько терпишь?
— А что делать? — развел руками он. — Был бы один, давно уже полпачки настрелял бы…
— Надо же, какая жертва, — покачала головой я. — Она должна быть вознаграждена. А что ты куришь?
— Днем «Приму», а вечером «KKД».
— А это что за сорт? Я таких не знаю.
— Это Кто Какую Даст, — ответил он, довольный, что хоть чем-то меня удивил.
— Значит, не будешь возражать против «Фемины»?
— Не знаю, ни разу не пробовал… — сказал он. Мне послышался в его голосе какой-то скрытый смысл, но докапываться до истины я не стала.
— Ладно, пошли за куревом, — сказала я.
Он и не подумал отказаться.
3
У меня было в морозильнике мясо, курица, но размораживать их можно было до утра. Я сварила макароны и заправила их на скорую руку тушенкой. Получилось нечто вроде макарон по-флотски.
Пока я возилась на кухне, он сперва прилип к моим книжным шкафам, а потом, наткнувшись на полку с пластинками, даже забыл о сигарете, которая так и догорала в одиночестве в пепельнице.
— Можно, я что-нибудь поставлю? — крикнул он мне в кухню. — У меня дома радиолы нет…
— Поставь, только потише, а то соседям завтра на работу… — сказала я и загадала, что если он поставит что-нибудь из моих любимых вещей, то тогда… Я не успела додумать, что будет «тогда», как заиграл оркестр Эдди Рознера. Он по ставил пластинку с пятой вещи. Это был «Караван» Стефана Граппелли в обработке Дюка Эллингтона. Я вышла в гостиную.
— А как ты догадался, что это моя самая любимая мелодия из всей джазовой музыки? — спросила я.
— Это моя любимая вещь, — сказал он, пожимая плечами.
Он съел две полные суповые тарелки с верхом макарон по-флотски, которые я накладывала с горкой. Ел он быстро и аппетитно, пристанывая от наслаждения. Я еле сдержалась, чтобы тоже не налопаться, глядя на него. И при этом он успевал сыпать анекдотами и забавными рассказами о своих недавних приключениях с друзьями на пляже в Серебряном бору. Из этих рассказов я поняла, что друзья его такие же беспутные, как и он.
После макарон он выпил две огромные чашки чая со свежим вишневым вареньем. Он намазывал его на белый хлеб. Варенье все время стекало, и он подлизывал его то с одной стороны, то с другой. Я поймала себя на том, что слишком внимательно слежу за его красным от варенья языком, и отвернулась.
Насытившись, он начал маяться. Он боялся, что теперь я выставлю его за дверь. Я была совершенно уверена, что он и представления еще не имел, что будет делать, если останется, но уходить ему явно не хотелось.
— Можно, я еще что-нибудь поставлю? — робко спросил он, кивнув на радиолу.
— Поставь, — сказала я.
Он выбрал сборник танцевальной музыки. И опять попал, хоть я и ничего не загадывала. Он поставил «Маленький цветок». Была такая грустная вещица, которую я тоже очень любила. Увидев по моим глазам, что снова попал, он подошел ко мне и, неловко поклонившись, сказал:
