Ламмо начал стрелять.
Мне доводилось водить знакомство с отличными лучниками. С настоящими виртуозами стрелкового дела...
Но такое я видел впервые. И едва ли еще раз увижу...
Мастер лука обязан выпускать двенадцать стрел в минуту, и достигается это умение долгими упорными тренировками.
Но я готов съесть Бьерсард на завтрак, если Ламмо не перекрыл норму вдвое!
Чтобы произнести фразу: «Все сокмены – отличные, непревзойденные стрелки», – потребуется больше времени, чем потребовалось Ламмо, чтобы расправиться с всеми убийцами брата. Пробитые стрелами, трепыхающиеся твари падали рядом с изуродованным телом их жертвы. И к ним уже спешил Калрэйн – добить, обезглавить.
У Ламмо осталось три стрелы.
Все три полетели в псевдо-Тигара.
Про искусных лучников ходит много легенд и откровенных баек. Например, такая: первая стрела еще летит к цели, а вторая уже срывается с лука того же стрелка. Я не верил, знал: невозможно, не успеть. За два-три удара сердца стрела пролетает расстояние действенной стрельбы. Надо успеть достать вторую, вложить тетиву в прорезь, натянуть лук, прицелиться – хотя бы неточно, хотя бы приблизительно... Не бывает.
Так вот... Говорите что угодно про обман зрения, вызванный горячкой боя, но я настаиваю: первая стрела все еще летела, когда Ламмо выпустил даже не вторую, – третью! ТРЕТЬЮ!!!
Первую лжеписатель сжег тем же небрежным движением руки. И тут же в ладонь впилась вторая стрела! И пришпилила к груди, к левой ее стороне! Третья ударила во вторую, расщепив древко пополам. Тоже эффектно, но такое порой случается, не сравнить с первым чудом...
Четверорукие тем временем опомнились от шока, вызванного мгновенным воскрешением разорванного на части мертвеца. Сразу после третьего выстрела крылатая тварь обрушилась на Ламмо, сбила с ног, накрыла крыльями, словно широченным плащом.
Я не успел броситься на помощь. Калрэйн тоже. Потому что фальшивый Тигар с истошным воплем рухнул со стены внутрь дворца. С рукой, по-прежнему приколоченной двумя стрелами к сердцу. Две стрелы, падение... Ему такое знакомо. Но, надеюсь, во второй раз не уцелеет... Куда уж людоедским стрелкам до нашего Ламмо!
Казалось, вопль падающего послужил для четвероруких командой: спасайся, кто может! Улетели все, в том числе тот, что совсем уже собрался было прикончить юного сокмена.
А вот с Хладой (да, с Хладой, йухабб зей, должно же и у нельфияды быть имя!) дело неладно... Я попросту не увидел ее под грудой поверженных крылатых созданий.
И поспешил туда, к ней, на бегу отсекая головы тем барахтающимся под ногами четвероруким, кто как-то умудрился избежать этой операции.
* * *
Калрэйн что-то говорил, но я не слышал слов. Или не понимал. Ассасин показывал на небо, на пирамиду с Навершием... Я пренебрежительно отмахнулся. Хаос с ней, с этой стекляшкой, можешь сбросить ее в провал, в бездонные глубины. Не стоит она ни капли крови Ломмо или воительницы...
Разгребая груду обезглавленных крылатых тел, скрывавших под собой нельфияду, я видел краем глаза, как Калрэйн подхватил пирамиду, потащил к руинам. Шагал он, хромая, и весьма сильно.
Сверкающий полудоспех не превратился обратно в бригантину, но оказался помят и залит кровью. Разорванная и окровавленная туника тоже не стала штанами и рубашкой. Но смотрели на меня карие глаза Хлады Сельми. С ее загорелого лица, теперь мертвенно бледного. Губы воительницы зашевелились, но ни звука с них не слетело. Только с легким присвистом выходил воздух из разорванного горла. Но я видел, куда устремлен ее взгляд. И к чему попыталась потянуться рука, но лишь бессильно дрогнула.
К Бьерсарду.
– Возьми, – я опустился на колени и вложил рукоять в холодеющие пальцы. – Он твой по праву.
Мне показалось, что ее губы беззвучно прошептали: твой... Что рука попыталась протянуть мне топор. Возможно, я выдавал желаемое за действительное. Но уточнить уже ничего не смог. Через мгновение воительницы не стало.
Прощай, дева... Надеюсь, встретимся в чертогах Пресветлого Сеггера.
Взял Бьерсард я очень осторожно, с нехорошим подозрением, что запросто могу стать калекой... Но, наверное, мне и в самом деле его сейчас подарили. По праву.
Потом я встал, обернулся, – и увидел Калрэйна, склонившегося над Ламмо. Йухабб зей, что там такое, мне показалось, что парня лишь опрокинула крылатая тварь...
Не просто опрокинула. Успела основательно пройтись пастью по груди и животу, выдирая изрядные куски плоти... Калрэйн молча покачал головой. Я и сам все видел. Надежды никакой... Но мне очень хотелось надеяться.
– Держись, Ламмо, – хрипел я. – Держись... Гаэларих поможет, магу залатать такие дыры, – раз плюнуть.
– Я не Ламмо... – слабая тень улыбки показалась на губах умиравшего. – Ломмо... Мы... через день... начинали говорить первыми...
Он замолчал, лишь розовая пена пузырилась на губах, но все слабее и слабее... Дышал Ломмо еще минуты две. Потом умер. Прощай, лучник...
Я никогда не вернусь в Карадену. Никогда не смогу взглянуть в глаза Томмо-барну.
Глава девятая. Душа и сердце убийцы
Иные же, рекущие, будто Пресветлый Сеггер суть чадо Творца, чреслами его порожденное; и сам суть бог, равный Отцу своему, – богохульники великие есмь. Понеже значит сие, будто Творец нерожденный, единый и предвечный, – может, аки тварь любая, плодиться и множиться, жен людских появ.
Нестаарий, ересиарх, XIV век д. п. Л.
Калрэйн готовился умереть.
Достал из двойного шва одежды боевую спицу – тяжелую, трехгранную. Оба конца оружия были заточены острее, чем швейные иглы, но ассасин осмотрел и тот, и другой внимательнейшим образом, и выбрал один по каким-то только ему понятным критериям...
Хрустальная пирамида стояла неподалеку. И проклятый кристалл ярко переливался всем своим зловещим многоцветьем. Словно привычно поджидал очередную порцию крови.
Не дождется... Калрэйн умел убивать десятками различных способов, хоть и специализировался на метательном оружии. И был способен сам уйти из жизни безболезненно и бескровно.
Ассасин приставил спицу к уголку глаза...
Я отвел взгляд. Знал: если вогнать тончайшее острие в мозг под определенным углом, не задев глазное яблоко, то смерть и в самом деле будет мгновенной и бескровной. Крохотный прокол незаметен со стороны, и любой врач сочтет смерть скоропостижной, но вполне естественной... Я знал всё (от самого Калрэйна, от кого же еще...), но смотреть не мог. Не хотел.
Однако ассасин не стал спешить... Отложил спицу, спросил у меня задумчиво:
– Ты веришь в Творца? И в Сеггера?
Никогда не слышал от него таких разговоров... Впрочем, на пороге смерти не удивительно. И грех отказывать уходящему в душеспасительной беседе... Вот только нужно ли и можно ли лгать в такой момент? Не знаю...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
