дочке давала белый хлеб из лучшей муки, а падчерице черствые и заплесневелые огрызки; дочку выставляла яко ампулу Христову[370], а падчерицу гоняла туда и сюда, точно ткацкий челнок, заставляя выметать сор, мыть посуду, перестилать постели, стирать все что ни было в дому из одежды, кормить поросенка, возить поклажу на осле, выносить помои; и все это добрая девушка, проворная и умелая, делала со всяческим усердием, не жалея сил и труда, лишь бы угодить злой мачехе.
И однажды, как угодно было судьбе, бедная девушка, вынося помои в то место, где был глубокий овраг, уронила вниз ведро; и когда она смотрела кругом и думала, как вытащить его из оврага, тут — что за зрелище! — увидала бедного старикашку, на которого глядя нельзя было понять, то ли это оригинал Эзопа, то ли портрет духа тьмы. Это был орк, с волосами черными и острыми, как свиная щетина, что доходили до пят, с морщинистым лбом, где каждая морщина казалась пропаханной бороздой; мохнатые брови стояли торчком; глаза — поблекшие, глубоко запавшие, мутные — казались двумя грязными лавками под большими навесами ресниц; из кривой и слюнявой пасти, точно у дикого кабана, торчали два клыка; грудь, вся в струпьях, до того заросла волосами, что хватило бы набить тюфяк, а кроме того, у него был высокий горб, раздувшийся живот, тонкие коленки, кривые ступни, — так что, глядя на него, рот сводило от страха.
Но Чичелла, увидев эдакое привидение, что впору с жизнью расстаться, добродушно сказала ему: «Добрый человек, подними мне ведерко, сделай милость, а я тебе желаю быть женатым и богатым». На что орк отвечал: «А ты сойди сюда, доченька, да сама возьми».
Добрая малышка, цепляясь за корни и держась за камни, с немалым трудом стала слезать по круче. А когда она добралась до самого дна оврага, увидела там, вместо орка, — глазам не поверите! — трех фей, одну прекраснее другой; волосы как золотая пряжа, лицо как полная луна, очи их сами разговаривали с тобой, губки свидетельствовали в суде Амура аргументами нежности, чтобы получить удовлетворение иска в виде сладких поцелуев, и — что еще прибавить? — каждая из фей имела сладкий голос, нежную грудь, мягкую ручку, маленькую ножку и дивную грацию в движениях, что была точно позолоченной рамой для картины этих красот.
Феи оказали Чичелле столько учтивостей и ласк, что трудно представить. Взяв под руку, они привели ее в свой дом, стоявший под тем обрывом, такой просторный и богатый, что в нем мог бы обитать и король. Придя туда и усевшись на турецких коврах и подушках из гладкого бархата с кистями и бисером, феи положили головы Чичелле на колени, и каждая попросила причесать ей волосы. И когда она причесывала их, с изысканной деликатностью, блестящим гребнем из буйволиного рога, каждая фея спрашивала: «Славная девочка, что ты находишь у меня в голове?» И она ласково отвечала: «Тут есть вошки и блошки, жемчужинки и гранатинки»[371].
Феям так понравилась учтивость Чичеллы, что эти добрые госпожи, заплетя лентами расчесанные волосы, повели ее с собой и стали показывать по порядку разные красоты, что были в том волшебном дворце. Там стояли шкафчики с удивительными прорезными узорами из каштана и граба, с ящичками, покрытыми конской кожей, с оловянными гвоздиками; полированные столы из ореха, в которые можно было смотреться как в зеркало; буфеты со вставками из хрусталя, ослеплявшие блеском; там были занавеси из зеленой ткани в цветах, кресла, обитые сафьяновой кожей, и много роскошных вещей, которые могли бы взволновать любого. Но Чичелла, поскольку все это ей не принадлежало, рассматривая великолепие дома, не давала воли удивлению и не раскрывала рта.
Наконец завели ее в гардероб, завешенный богатыми одеждами, и показали ей платья из испанского полотна, блузки с бархатными рукавами в форме скрипки, обшитые по краю золотом, покрывала из тафты, с эмалевыми шишечками, мантильи с косым обрезом, венцы из живых цветов, ленты с дубовыми листьями, с раковинами, с полумесяцами, со змеиными язычками, воротники со стеклянными петличками, синими и белыми, колосья пшеницы, лилии, страусовые перья для шляп, эмалевые пуговицы в серебре и тысячу других вещей и украшений, и сказали девушке, чтобы она выбрала и взяла из этих вещей все, что хочет.
Но Чичелла, податливая как масло, пренебрегла дорогими вещами и выбрала бедную юбку с дыркой от моли, которая и три кавалло не стоила. Тогда феи сказали ей: «А теперь какими воротами ты хочешь выйти отсюда, сладкая наша девочка?» И она с земным поклоном, не боясь запачкать одежду, отвечала: «Я привыкла выходить через стойло».
Тогда феи, обняв и расцеловав ее тысячу раз, надели на нее новое, расшитое золотом платье с иголочки, заплели ей волосы по-шотландски, уложив косички корзинкой, с бантами и лентами, так что она стала как цветущий луг[372]; и, проводив до ворот, целиком отлитых из золота и обрамленных по краям алмазами, сказали в напутствие: «Иди, милая наша Чичелла, желаем тебе удачно выйти замуж! Иди, а когда выйдешь за ворота, подними глаза — и увидишь, чтó прилетит тебе с неба».
Девушка, почтительно с ними простившись, вышла. И когда, оказавшись за воротами, она подняла лицо, ей упала на лоб маленькая золотая звездочка невероятной красоты. И так, со звездочкой на лбу, как красивый конь, наряженная, в золоте и блеске, она вернулась к мачехе, рассказав ей все с начала и до конца.
Но для мачехи слова Чичеллы были не рассказом, а ударами по ногам подагрика. Не в силах найти себе покоя, она тут же заставила падчерицу указать ей место, где жили феи, и послала туда свою дочку, с ее рыбьей рожей. Когда Гранниция, придя в волшебный дворец, встретила красавиц-фей, они прежде всего попросили ее посмотреть у них в волосах. И когда спросили, что она там нашла, отвечала с ухмылкой: «Эге, да тут каждая вошь размером с горошину, а гнида — с две».
Феи удивились и, хоть ком у них застрял в горле от повадок безобразной мужички, сделали вид, будто ничего не произошло. Но это было лишь начало. Когда ее привели в комнату с роскошными платьями и предложили самой выбрать, что ей к лицу, Гранниция, только увидав протянутый палец, схватилась за всю руку — ибо стала указывать на самые дорогие и прекрасные вещи, что висели в шкафах.
Волшебницы были весьма обескуражены, видя, что чем дальше, тем хуже; однако, желая посмотреть, до чего она дойдет в своих притязаниях, спросили:
