Тема о жизни на сцене настолько серьезна и велика, что нуждается не в таком беглом обсуждении. Здесь же приходится ограничиться только отдельными замечаниями.
Второй вопрос: о творческой свободе. Когда смотришь на сцене крупного актера или в удачных местах исполнения актера и среднего, то первое, что бросается в глаза, — полная органическая свобода.
И сам Станиславский, когда у актера не выходило, чего добивались от него, — не выдерживал и сам показывал как надо, т. е. проигрывал сцену. Что было при этом? Тут были и «действие», и «задача», и «внимание»… Но главное, что поражало и прельщало — всегда была огромная, удивительная, беспредельная творческая свобода. Казалось, не он делает или играет, а как-то у него все само собой делается, и что иначе нельзя, настолько это убедительно, верно, органично.
И когда актер «заражался» этой органичностью, этой творческой свободой Станиславского, то его повторение под свежим впечатлением сразу сдвигало дело. Если же актер по-прежнему пытался «обмозговать» да разобраться в том, что и как надо, — дело стояло.
Как относился сам К.С. к этой творческой свободе? Теоретически она у него почти не затронута, но практически те, кто достаточно внимательно приглядывался к нему и его репетиционной работе, могли видеть, что она у него играла огромную роль.
Знаменательны слова Станиславского Хмелеву на одной из последних репетиций «Горячего сердца»: «Вы будете хорошо играть только тогда, когда добьетесь внутренней и внешней свободы». Такие слова, такие «случайные» мысли, брошенные как бы между прочим, если их соединить с наблюдением за его личным поведением в минуты творчества, значат очень многое. Самому ему эта сценическая творческая свобода была свойственна, как нам свойственно дышать. Может быть, потому он и не выделял ее: о чем говорить? Дышать — это разумеется само собой.
Между тем, это совсем не так просто. Станиславский много говорил о связанности актера, и причину этого он видит, прежде всего, в наличии зрительного зала — актер сжимается и делается сам не свой. Все естественные его проявления извращаются, и о той свободе, какая у него в жизни, не может быть и речи.
Чтобы отвлечь актера от такого влияния публики, К.С. сначала давал «физические задачи». Это помогало. В конце он перешел на «физические действия». При исполнении их актер полностью отвлекался от публики и становился творчески свободным. Но как только «физическое действие» кончалось, так кончалась и свобода. И надо было переходить на другое действие, чтобы теперь оно спасало от зрительного зала.
Только актер в силу своей особой одаренности, или тот, который путем верного воспитания и тренировки владеет творческой свободой, в таких поддержках не нуждается. Он получил «я есмь» (все равно, каким путем, а в данном случае при помощи «физического действия»). И теперь достаточно только не мешать себе, и оно, это появившееся «я есмь», не затормаживается, не спугивается и полностью захватывает его. Он не препятствует, свободно пускает себя на это состояние, и этим самым творчески становится действующим лицом. А теперь, находясь в образе и обстоятельствах его, он репетирует дальше.
Итак, давая себе, своему творчеству свободу пускать себя на то, что органически идет само собой, без этого культуры творческой свободы быть творческим нельзя. Все, что возникло хоть на мгновенье в воображении, должно захватить актера и становиться для него жизнью. Если же оно, едва появившись, в следующее мгновенье затормаживается, в нем нет никакого толка.
Поэтому, выработка этой творческой свободы должна быть поставлена на одно из первых мест. Педагогический опыт показывает, что и начинать воспитание ученика надо именно с нее. Это должно быть ОСНОВНЫМ ПРИНЦИПОМ воспитания актера. Только такой актер и способен быть художником сцены, а не послушным выполнителем воли режиссера или (что уж никуда не годится) копировщиком его. Этот принцип — не измышление теоретика, он возник в деле преподавания и воспитания актера и показал свою целесообразность как в школе, так и на сцене.
Третий вопрос: о главной цели воспитания ученика театральной школой. Надо ли его готовить для работы с постановщиком-режиссером, или же делать упор на вскрытие его дарования и на развитие основных его творческих качеств и сил.
Об этом уже было кое-что сказано, остается только дополнить. Станиславский принужден был работать так с актером потому, что был связан выпуском спектакля. Так же поступили и все другие режиссеры. В театральных школах ведут преподавание «мастерства актера» тоже режиссеры театров. И вместо того, чтобы находить способы вскрывать индивидуальное дарование художника-актера и развивать в нем главные актерские способности, они продолжают свое обычное дело — тоже СТАВЯТ этюды, отрывки, водевили, пьесы. То есть, работают над материалом спектакля, а не над материалом актера.
В этом подходе к актеру кроется причина многих и многих ошибок театральных школ. Благодаря ему понимание того, что такое дарование актера, как вскрывать и воспитывать его, каковы необходимые для творческого актера качества — понимание всего этого как у педагога, так и у самого ученика, повернулось совсем не той стороной, какой бы следовало.
Сюда же относится и вопрос о режиссере. Если актер буде воспитан с наклонностью и готовностью к творчеству, а не только к исполнению заданий режиссера, — надо, чтобы и режиссер умел использовать эти творческие актерские качества, а не гасил бы их.
Почему в основу всего должна быть поставлена СВОБОДАПри чтении моей книги («Искусство жить на сцене») может показаться, что вот, взял одну частичку великой «системы Станиславского» — свободу и непроизвольность, — развил ее, гипертрофировал и назвал это СВОЕЙ системой. Дело тут в том, что Станиславский работал над пьесой и над каждой ролью или даже каждой сценой — отсюда и «задачи», и «круги» и проч. Но никогда он не работал над ТАЛАНТОМ актера.
Если и работал, то только над тем, чтобы актер провел эту роль или данный кусок сцены хорошо или даже и талантливо. Но как? Какими средствами и свойствами вообще надо обладать, чтобы и ДРУГАЯ РОЛЬ проводилась тоже талантливо — этого нет и никогда не было. «Внимание», «круг», «ослабление мышц» — все это как будто бы и оттуда, но методы развития этого совсем не для театра, не для творчества актера на сцене. А какие-то… неизвестно для чего. Для данной сцены.
Станиславский как режиссер, всю жизнь выпускающий спектакли, не был теоретиком, педагогом, вырабатывающим главные свойства таланта. Он был педагогом для данной роли. Достигал он хороших результатов не тем, что открывал у актера ИСТОКИ ТВОРЧЕСТВА, а тем, что «делал» ему роль, а что касается хорошего и верного самочувствия — он его или просто показывал, т. к. сам был хороший актер, или расшевеливал актера. А в чем тут все дело? Где главные пружины? — он и сам не знал, думая, что это или «задачи» или «физические действия». Но эти последние годятся только для данного места для данной роли, а не являются СОЗИДАЮЩИМИ ТАЛАНТ этого актера.
Конечно, оттого, что актер сыграл двадцать ролей, да еще каждую по сто раз — у него укоренилась привычка быть более или менее правдивым — это если за ним наблюдать на каждом спектакле и направлять, а то скоро-скоро все сползет к нулю. Ведь ГЛАВНЫЕ-ТО СВОЙСТВА ТАЛАНТА НЕ ПОСТАВЛЕНЫ ВО ГЛАВУ УГЛА!
И вот все, ушедшие на сторону из Художественного театра, пропадают: они ничего как актеры не умеют. Если что и умеют, то только как режиссеры-постановщики.
В дополнение ко всему: в «Системе Станиславского» никакой СВОБОДЫ и НЕПРОИЗВОЛЬНОСТИ и не было никогда.
О значении свободы
Вот почему я ставлю ее во главу угла. Вот почему даже начинаю с ее развития.
Станиславский Хмелеву: «Вы будете хорошо играть только тогда, когда добьетесь внутренней и внешней свободы». «Вы добьетесь…». Почему «вы»? «Вы», а не «Я покажу вам как этого добиться»? Потому что он и сам не знал — КАК. Не знал, КАК и не знал, в чем секрет этого состояния и процесса — «СВОБОДА».
Дело пе только в свободе, надо еще и управлять ею. Но одно управление без свободы — только сухое рассудничанье. Вот это управление без свободы и есть то, что породила «система» Станиславского. Да и разница в «управлениях»: у него все сознательное, обмозгованное и решенное, а мое управление идет из глубины от художественного вкуса и получает источник от ЗАДАНИЯ. А задание перерабатывается творчески, а не рассудочно.
Станиславский — режиссер для кино, а не для театра.
Работа с актером Станиславского или, точнее, «система» его работа с актером больше годится Pie для театра, а для кино.
На репетициях он иногда доводит актера до высокого творческого состояния, а потом, оказывается, повторить этого актер никогда не может — это вдохновение актера было в единственный, неповторимый раз. Т. е., совсем как для съемки кино: довести актера до того, чтобы он сыграл великолепно — снять — а больше от него исполнения этой сцены пе понадобиться.
