при государственном коммунизме, конечно, были слишком изощренными, сложными и двусмысленными, чтобы их можно было отнести к какой-либо известной версии индивидуальной юридической ответственности. И, по крайней мере какое-то время, это выглядело как попытка противостоять знаниям о прошлом.
Несправедливое проведение этой политики подверглось широкой критике по соображениям гражданских свобод. Но сам принцип действительно декларирует ответственность, которая в противном случае осталась бы без внимания. Тем не менее, помимо своих юридических недостатков, люстрация является плохим методом установления истины. Истина заключается в накоплении отдельных деталей – кто, что, с кем, когда, где и как – а не в тотальной дисквалификации кого-либо, запятнанного связью со старой системой. Даже сам факт сговора никогда не был должным образом признан. Как писал чешский оппозиционный журналист Ян Урбан: «Важно было молчание, а не какие-то отдельные ублюдки… И весь нынешний шум вокруг люстрации – это просто способ замолчать факт молчания... Мы не факты ищем, а охотимся за призраками»[417].
Компенсация
Формы массовой компенсации и реституции, наиболее известной из которых является немецкая политика возмещения ущерба жертвам нацизма, не получили большого внимания в последние переходные периоды. Акты индивидуального возмещения, финансовой компенсации семьям пропавших без вести, выплаты при реабилитации жертв пыток, безусловно, более важны для многих выживших, чем громоздкие и избирательные процедуры уголовного правосудия. Других может отталкивать мысль о том, что их страдания можно «компенсировать», и они могут рассматривать это как плату за молчание. Однако нет никаких доказательств того, что это когда-либо происходило. Удовлетворяя потребность жертв в признании, организованное государством возмещение ущерба может стать символической связью между индивидуальными страданиями и ответственностью государства. Ничто из этого не может исправить более глубокие повреждения прошлого. Но направление правильное: жертвы и выжившие видят баланс не (или не только) за счет унижения преступника, но и за счет замены собственной физической боли и потерь некоторым политическим достоинством.
Называть и стыдить
В последние годы лозунг «Назвать и пристыдить» стал популярным и популистским лозунгом, отсылающим к расплывчатому понятию ответственности посредством публичного разоблачения названных правонарушителей всех видов: нерадивых врачей, коррумпированных государственных чиновников, расистской полиции или небрежных социальных работников. В случае прошлых злодеяний ритуальные церемонии публичного именования, позора и осуждения требуют официального признания со стороны преступников и их политических хозяев того, что они сделали, было противозаконно. Перспектива стыда – это форма ответственности с низким уровнем риска, которая частично удовлетворяет потребность в правде. Публичная идентификация преступников, если проводится честно, ставит на них клеймо, которое само по себе является наказанием, а также способом сказать правду.
Большинство из нас может посочувствовать реакции Надежды Мандельштам на встречу с женщиной, которая была оплачиваемым информатором в сталинские годы. Люди, на которых она донесла, теперь пришли, чтобы отомстить, но, увидев ее жалкую реакцию на конфронтацию, жертвы потеряли интерес к мести. Тем не менее, рассуждает Мандельштам, необходимо что-то сделать, чтобы в будущем затруднить набор людей на такие работы: «Их не нужно сажать в тюрьму или убивать, но нужно указать на них пальцем и назвать их имена»[418].
Криминализация отрицания прошлого
Движение отрицания Холокоста подняло вопрос (к которому я вернусь в главе 10), должно ли и может ли общество юридически требовать от людей признания определенного прошлого? Большинство либералов считают эту стратегию некорректной, своего рода формой цензуры, которая порождает призрак контроля над мыслями. В ответ на преднамеренную попытку «ревизионистских историков» Холокоста отрицать и стереть прошлое, некоторые страны объявили отрицание Холокоста и других случаев геноцида наказуемым уголовным преступлением.
Защита гражданских свобод и свободы слова уравновешивается символическими функциями права по разъяснению моральных границ, особых чувств жертв и возможности сдерживания. Возрождение фашистских, расистских и неонацистских группировок в Европе придало этим дебатам новую политическую актуальность. Могло ли это предотвратить более строгие (и даже юридически закрепленные) попытки узнать больше о прошлом?
Память и увековечение памяти
Самый древний способ признания прошлых страданий – почтить память жертв, воздвигая статуи, называя их именами улицы и городские площади, посвятить им поэмы и молитвы, бдения и марши. По многим причинам переход от репрессивных режимов, расширение прав и возможностей маргинальных и забытых меньшинств, политическое давление, требующее помнить, привело к экспоненциальному увеличению структур (мемориалов, музеев, архивов) и ритуалов (церемоний, дней памяти, стояния в молчании) памяти. За индустрией памяти стоит метапамять, культурная индустрия, занимающаяся иконографией, коллективной памятью, увековечиванием и репрезентацией прошлого.
Исследование Янга иконографии памятников направлено на то, чтобы установить, как мы помним прошлое, по каким причинам делаем это, для каких-то целей и во имя кого[419]. Образы прошлого, подобие обычных «воспоминаний туриста», европейские «ландшафты памяти» незабываемы. Однако большая часть работ по этой теме застряла в гностическом дискурсе репрезентаций, текстов и гиперреальности. Эти проблемы повышают ставки, как, например, масштабы ожесточенных дебатов вокруг Музея Холокоста в Вашингтоне. Музей этот пытается создать живой мемориал. Интерактивные технологии и персонализация истории позволяют посетителям с помощью компьютера идентифицировать себя с личностью реального человека того же возраста и пола, жившего в тот период, а затем узнать, выживет ли «двойник» или погибнет.
Эти и подобные популистские методы вызывают много модной критики по поводу эксплуатации, сентиментальности, тупости, лагерного шика и т.д. Опасения, лежащие в основе такой критики, справедливы, когда они связаны с более широкой критикой таких тем, как китч[420] и место Холокоста в американской общественной жизни[421]. Но опасения по поводу использования уловок для привлечения внимания и содействия просвещению менее важны, чем отдание должного оспариваемому политическому значению самого события. Например, в случае с музеями Холокоста основные споры ведутся вокруг историографии «уникальности». Крайняя позиция заключается в том, что попытка уничтожения евреев сильно отличалась от судьбы других жертв нацизма (таких как цыгане и гомосексуалы), а также от других попыток геноцида где-либо до или после него, она настолько уникальна, что была «вне истории», включая в другие случаи, противоположная же позиция это «отрицание особенности». Сторонников этой позиции в свою очередь обвиняют в отрицании, изолированности и расистском безразличии к страданиям других. Многие сторонники «уникальности» не заинтересованы в каких-либо серьезных сравнениях. Они апеллируют к мистическому представлению об особой еврейской судьбе, не имеющей концептуального пространства (не говоря уже о физическом музейном пространстве), для скромного утверждения, что документирование уникальных особенностей каждого случая (Камбоджа и Руанда также были «уникальными») совместимо со сбором данных о случаях достаточно схожих, чтобы их можно было поместить рядом с ними в такую общую категорию, как геноцид.
Однако концептуальная архитектура музея менее важна, чем использование его исторического нарратива для поддержки нынешней
