русских. Поэтому — в добавление к объективным факторам — справедливо будет признать, что он лично способствовал созданию в Венгрии революционной ситуации, из которой извлек максимальную выгоду для собственной карьеры. Даже в последние дни восстания, когда исход был практически уже предрешен, он обольщал венгров ложными надеждами, усыпляя их бдительность либо провоцируя на рискованные акции, которые необходимы были Москве как предлог для военного вмешательства. В то время как многие венгерские революционеры и реформаторы принимали его за "своего", он пользовался все большим доверием Кремля. Недаром Хрущев вспомнит о нем в своих мемуарах как о человеке, который один заменял собой Советскую Армию, когда ее из тактических соображений либо из-за колебаний вождей вывели из Будапешта за несколько дней до окончательного штурма венгерской столицы.
Принимал ли Андропова за "своего" Имре Надь? Скорее всего, он знал о подрывной роли советского посла против него лично, но в те дни, когда их встречи стали почти регулярными, иногда по нескольку раз в день, и когда с еще большей частотой в сердце этого трагического премьера Венгрии сменялись надежда и отчаяние, он предпочитал верить Андропову, даже если догадывался, что тот его обманывает, — предпочитал лучше быть обманутым, чем заглянуть безнадежной правде в глаза. Никто не знает, о чем они беседовали с глазу на глаз в течение нескольких часов кряду в ту их знаменательную встречу, которая одновременно положила и конец опале Имре Надя, и начало Венгерской революции.
24 октября в 8 часов 13 минут радио Будапешта сообщило о назначении Имре Надя премьер-министром, а еще через полчаса новый руководитель страны объявил в стране военное положение, пытаясь ввести анархию революции в русло законности и порядка. Увы, было уже поздно — слишком долго сдерживаемые события, словно нагоняя упущенное, развивались стихийно и неудержимо.
Накануне по всему Будапешту прокатилась волна демонстраций: "Имре Надя в правительство, Ракоши в Дунай" — единодушное требование разбушевавшейся толпы. Около городского парка демонстранты обвязали стальными тросами шею бронзового Сталина и стащили ненавистную статую с пьедестала, на котором осталась только гигантская пара русских сапог — триумфальный символ позднее проигранной революции. Поваленную статую тирана толпа с улюлюканьем потащила по улицам к Национальному театру — Венгерская революция началась с карнавала, но слишком быстро превратилась в кровавую бойню. Вмешательство советских танков политически перенаправило ее ход: гражданская война перешла в освободительную войну с оккупантами, ее главным лозунгом теперь стал "Русские домой!". Венгерская армия начала переходить на сторону повстанцев.
В 2 часа дня 24 октября советские танки появились на улице Академии перед штаб-квартирой Центрального Комитета. Из танковых люков вылезли два высоких кремлевских гостя — Михаил Суслов и Анастас Микоян. Один — твердолобый сталинист, другой — сторонник десталинизации отражали своей противоречивой парой противоречия среди советских вождей. Оба находились в венгерской столице несколько дней, вникая в ситуацию, участвуя в заседаниях политбюро и правительства, и, будучи прагматиками, все больше склонялись на сторону Имре Надя и его примиренческого реформистского курса. В эти же дни Имре Надь получил одобряющие телеграммы от Гомулки из Варшавы и от Тито из Белграда. Но главный подарок пришел от кремлевских вождей. 30 октября Суслов и Микоян возвратились из Москвы, куда ездили доложить о положении в Венгрии, и привезли в Будапешт Декларацию советского правительства о равенстве и невмешательстве в отношениях между социалистическими странами. На следующий день Имре Надь объявил по радио о начале эвакуации советских войск из Венгрии. Это было полным поражением Андропова, которое продлилось, однако, всего несколько часов.
Уже к вечеру 1 ноября стали поступать первые сообщения о переходе советскими войсками венгерской границы и их движении в глубь страны: танки, грузовики с солдатами и амуницией, бронированные автомобили, артиллерия — все во много раз больше, чем выведено накануне. Рано утром Имре Надь вызвал к себе Андропова и потребовал объяснений: что происходит? Почему советское правительство нарушает собственную декларацию?
А происходило вот что.
Пока Суслов и Микоян разъезжали в танках по Будапешту — по утрам к ЦК либо к парламенту, а ночью возвращаясь в расположение советских войск около аэродрома, — в Москву непрерывным потоком шли депеши от Андропова. Одна тревожнее другой. Об анархии и безвластии, о зверствах черни, об охоте на бывших агентов секретной полиции и массовых случаях линчевания на улицах, об осквернении памятников советским солдатам, об освобождении из тюрем уголовников и возвращении в страну венгерских фашистов — хортистов, о кровавой бане на площади Республики, где погибли совсем еще молоденькие, только что призванные в армию новобранцы и старые партийцы, среди них, действительно, честнейший Имре Мезо, партийный секретарь Будапешта, сторонник Имре Надя, ветеран гражданской войны в Испании и прославленный участник французского Сопротивления. В отсутствие Микояна и Суслова, когда те возвратились в Будапешт с московской Декларацией о равенстве и невмешательстве, Политбюро на основании информации, полученной от Андропова, приняло единодушное решение с помощью военной силы подавить Венгерскую революцию — в Москве ее, естественно, называли "контрреволюцией".
Конечно, было бы неверно приписывать тогдашнее вторжение советских войск в Венгрию исключительно секретным усилиям Андропова. Здесь, несомненно, действовали разные факторы. Вероятно, если б вместо Микояна и Суслова в Будапешт прилетел сам Хрущев (как он прилетал за несколько дней до этого в Варшаву) и лично пообещал Имре Надю не вмешиваться, его слово оказалось бы более весомым, чем обещание Суслова и Микояна, его труднее было бы нарушить. Но все равно и на Хрущева со всех сторон оказывали давление: военные, которые рассматривали Венгрию как западный плацдарм советской империи с наземными и воздушными базами и боялись ее потерять; сатрапы из других восточноевропейских стран, среди которых началась в связи с венгерскими и польскими событиями настоящая паника, и тон антивенгерских статей в бухарестской "Скынтейя" или восточноберлинской "Нойес Дойчланд" был намного резче, чем в "Правде"; наконец, кремлевские сталинисты во главе с Молотовым и Кагановичем, которые требовали возвращения к прежним методам управления империей, и Венгрия была их главным козырем в борьбе против Хрущева: вот, мол, к чему привел его курс на либерализацию. Секретная информация, которая поступала из здания на улице Байза в Будапеште в Кремль в Москве, снабжала необходимыми аргументами московских военных и кремлевских ортодоксов, а опосредованно — и восточноевропейских вождей с их страхом перед цепной реакцией, которая неизбежно должна была последовать вслед за венгерскими событиями, если их вовремя не
