— Да, — почти беззвучно выдохнула Аннаэр. — И не мешай ему. Вот так.
«Знаю я методы Эрика Юрьевича, — безмолвно сказал Даниль, отведя взгляд; устремленные на него глаза Аннаэр казались металлическими, как у программы Варвары Эдуардовны, и видеть это было неприятно. — Диск Це формат комплит… Хрен знает, за кем он отправил своего добермана, но Великий Пес не исправляет. Он уничтожает. Тоже, конечно, способ…» Недавно полыхавшая злость успокаивалась и холодела, стальной стержень вставал внутри. Теперь Даниль точно знал, что если сочтет нужным, то вмешается, и угрозы не остановят.
— Даниль, — напомнила Аня.
— Знаешь, Ань, — сказал Сергиевский подчеркнуто небрежно, сунув руку за сигаретами, — иногда так бывает, что порядочный человек должен помешать. Хоть это и невежливо.
— Дурак, — сказала Эрдманн отстраненно, будто ставила диагноз.
— Уж какой есть. Огоньку не найдется? А, ты ж не куришь…
— Дурак, — повторила Аня тихо и жалко, ссутулившись; на белом платке пушистым венцом замирал снег. — Я же за тебя беспокоюсь…
Даниль оторопел; железная злая решимость поколебалась.
— Аня…
— Он все может, — едва слышно сказала она, подняв бездонные измученные глаза. — Даниль, не надо…
А потом снежный вихрь взметнулся на месте, где она стояла, и засыпал Даниля белой крупой. Другая девушка на месте Эрдманн, наверно, заторопилась бы вдаль по улице, сгорая от стыда за невпопад сказанные слова, Аннаэр же ушла через точки, профессионально затерев за собой шлейф ауры, и куда метнулась она, Даниль не узнал.
Медленно, медленно роняли снег жемчужно-белые облака; оставляя покой небес, холодные хлопья стекали на крыши и улицы города, заметали пухом пруды и парки, таяли на теплом асфальте, становясь коричневой грязью. Вставшие в многокилометровых пробках автомобили зло перекрикивались, дыша ядом. В Москве был утренний час пик; рабочий день уже начался, но свободнее на дорогах не становилось. Снег в декабре стал неожиданностью для городских служб, уличное движение почти замерло, и не опоздал только тот, кто вовремя спустился в метро.
Павел Валентинович не стал отпускать шофера и сливаться с толпой. Во-первых, у него пошаливало сердце, и он боялся, что в духоте подземки случится приступ, во-вторых, людям его ранга ездить в метро не рекомендовалось, а в-третьих, он был рад хоть как-то сократить рабочий день. В кабинете ждала собака, адский пес Лаунхоффера, и новую встречу с ним Ивантеев готов был оттягивать бесконечно.
На часах было почти двенадцать, когда машина, наконец, затормозила у дверей офиса. Верховный жрец помедлил, едва касаясь пальцами бронзовой ручки, и вошел.
Он мало внимания обращал на тех, кто встречался ему по пути; охранники, девушки на дежурстве, секретари, младший жреческий персонал — все они заслуживали разве отстраненного кивка, да и то в те дни, когда Павел Валентинович был весел и благодушен. Сейчас же с каждым шагом судорожно ёкало сердце, и мутноватый больной взгляд не поднимался от ковровых дорожек. За три недели верховный жрец постарел на двадцать лет.
Он не видел, с какими лицами смотрят ему вслед подчиненные.
Он ничего не чувствовал.
Секретарши не оказалось на месте, но Павел Валентинович ничего о ней не подумал и даже не сделал, как обычно, заметку в памяти по поводу выговора. Он просто толкнул неверной рукой дверь и переступил порог.
Его кресло — высокое, кожаное, как трон возвышавшееся над просторным начальственным столом — было повернуто спинкой. Сил Ивантеева хватило лишь на смутное удивление. Он прикрыл за собой дверь, и в эту минуту кресло развернулось — медленно и картинно, точно в дешевом фильме; Павел Валентинович увидел до боли знакомое лицо.
Золотоволосый подросток в камуфляже, с «Калашниковым» на тощих коленях…
— Ну привет, дядя, — ломающимся голосом сказал он.
Ивантеев не ответил. Он покосился вбок, туда, где раньше стоял стол для совещаний, а теперь лежала бархатная подушка.
…собаки не было, не было собаки, не было, не было, не…
Павел Валентинович перевел взгляд.
— Щенок, — с трудом, но почти любовно выговорил он. — Явился?
— Не хами, дядя, — пацаненок скривил губу. — Узнал?
— Давно не виделись… — прохрипел жрец и беззвучно, жутковато засмеялся. Он знал, что сейчас произойдет, и испытывал невероятное облегчение, почти счастье. Воинов-младший успел вырасти за те месяцы, когда скрывался от них, или, скорее, возмужать; он был красив…
— Простите, — вежливо сказал второй голос, незнакомый, — а вы, собственно, кто?
Павел Валентинович повернул голову.
На подоконнике, над самой подушкой, сидел, обняв колено, невыразительной внешности парень. Он не изъявлял желания слезать с шестка, и под взглядом верховного жреца бога войны даже не шелохнулся. У него было до странности неопределенное выражение лица — не робкое и не наглое, даже не то, которое называется задумчивым, хотя Ивантеев уверенно сказал бы, что парень себе на уме.
— Я? — усмехнулся Павел Валентинович почти дружелюбно. — Я… верховный жрец этого… недоразумения, — и мотнул подбородком в сторону подростка в камуфляже.
— Извините, пожалуйста, — сказал парень на подоконнике, — но, по-видимому, это все-таки я.
— Что?.. — нелепо переспросил Ивантеев.
— Верховный жрец — я.
Высказав это невероятное предположение, парень подумал, покопался за пазухой и извлек на свет ритуальный нож. Тот оказался непривычно красивым — темным, узким, с узорной рукоятью, напоминавшим не финку, как большинство жреческих ножей и собственный клинок Павла Валентиновича, а скорее кортик. Золотоволосый подросток, легкомысленно вертевшийся в кресле, улыбнулся парню как родному, лучезарно и чуть ли не с обожанием.
Павла Валентиновича сотряс дикий гиений хохот.
Он смеялся громко и хрипло, захлебываясь, дрожа, он вцепился скрюченными пальцами в дверь, но не удержался и сполз на пол; упершись на четвереньки, он стоял, кашляя и рыдая от смеха, в глазах мутилось, но в груди становилось все легче, легче, легче, по щекам текли слезы, шею заливал пот, брюки потемнели спереди, он повалился на паркет мешком и, не в силах уже смеяться, корчился, стукая о паркет лысеющей головой. Новый припадок хохота заставил его визжать и скулить, он схватился за край красного шерстяного ковра и попытался завернуться в него.
— Что это с ним? — подозрительно спросил Жень, выбираясь из кресла.
Ксе подумал и сказал:
— Крыша поехала.
Бог подошел вплотную и брезгливо потрогал сумасшедшего носком ботинка. Тот только хрюкнул по-поросячьи, возясь в ковре.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
