Читаем без скачивания Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения т 8-10 - Антон Чехов

{09080}

сказать, и принес тебе показать. Прочти, голубчик, и скажи свое мнение. Только искренно. Он вынул из кармана тетрадку и подал ее брату. Статья называлась так: "Русская душа"; написана она была скучно, бесцветным слогом, каким пишут обыкновенно неталантливые, втайне самолюбивые люди, и главная мысль ее была такая; интеллигентный человек имеет право не верить в сверхъестественное, но он обязан скрывать это свое неверие, чтобы не производить соблазна и не колебать в людях веры; без веры нет идеализма, а идеализму предопределено спасти Европу и указать человечеству настоящий путь. - Но тут ты не пишешь, от чего надо спасать Европу, - сказал Лаптев. - Это понятно само собой. - Ничего не понятно, - сказал Лаптев и прошелся в волнении. - Не понятно, для чего это ты написал. Впрочем, это твое дело. - Хочу издать отдельною брошюрой. - Это твое дело. Помолчали минуту. Федор вздохнул и сказал: - Глубоко, бесконечно жаль, что мы с тобой разно мыслим. Ах, Алеша, Алеша, брат мой милый! Мы с тобою люди русские, православные, широкие люди; к лицу ли нам все эти немецкие и жидовские идеишки? Ведь мы с тобой не прохвосты какие-нибудь, а представители именитого купеческого рода. - Какой там именитый род? - проговорил Лаптев, сдерживая раздражение. - Именитый род! Деда нашего помещики драли, и каждый последний чиновничишка бил его в морду. Отца драл дед, меня и тебя драл отец. Что нам с тобой дал этот твой именитый род? Какие нервы и какую кровь мы получили в наследство? Ты вот уже почти три года рассуждаешь, как дьячок, говоришь всякий вздор и вот написал - ведь это холопский бред! А я, а я? Посмотри на меня... Ни гибкости, ни смелости, ни сильной воли; я боюсь за каждый свой шаг, точно меня выпорют, я робею перед ничтожествами, идиотами, скотами, стоящими неизмеримо ниже меня умственно и нравственно; я боюсь дворников, швейцаров, городовых, жандармов, я всех боюсь, потому что я родился от затравленной матери, с детства я забит и запуган!.. Мы с тобой хорошо сделаем, если

{09081}

не будем иметь детей. О, если бы дал бог, нами кончился бы этот именитый купеческий род! В кабинет вошла Юлия Сергеевна и села у стола. - Вы о чем-то тут спорили? - сказала она. - Я не помешала? - Нет, сестреночка, - ответил Федор, - разговор у нас принципиальный. Вот ты говоришь: такой-сякой род, - обратился он к брату, - однако же, этот род создал миллионное дело. Это чего-нибудь да стоит! - Велика важность - миллионное дело! Человек без особенного ума, без способностей случайно становится торгашом, потом богачом, торгует изо дня в день, без всякой системы, без цели, не имея даже жадности к деньгам, торгует машинально, и деньги сами идут к нему, а не он к ним. Он всю жизнь сидит у дела и любит его потому только, что может начальствовать над приказчиками, издеваться над покупателями. Он старостой в церкви потому, что там можно начальствовать над певчими и гнуть их в дугу; он попечитель школы потому, что ему нравится сознавать, что учитель - его подчиненный и что он может разыгрывать перед ним начальство. Купец любит не торговать, а начальствовать, и ваш амбар не торговое учреждение, а застенок! Да, для такой торговли, как ваша, нужны приказчики обезличенные, обездоленные, и вы сами приготовляете себе таких, заставляя их с детства кланяться вам в ноги за кусок хлеба, и с детства вы приучаете их к мысли, что вы - их благодетели. Небось вот университетского человека ты в амбар к себе не возьмешь! - Университетские люди для нашего дела не годятся. - Неправда! - крикнул Лаптев. - Ложь! - Извини, мне кажется, ты плюешь в колодезь, из которого пьешь, - сказал Федор и встал. - Наше дело тебе ненавистно, однако же ты пользуешься его доходами. - Ага, договорились! - сказал Лаптев и засмеялся, сердито глядя на брата. - Да, не принадлежи я к вашему именитому роду, будь у меня хоть на грош воли и смелости, я давно бы швырнул от себя эти доходы и пошел бы зарабатывать себе хлеб. Но вы в своем амбаре с детства обезличили меня! Я ваш!

{09082}

Федор взглянул на часы и стал торопливо прощаться. Он поцеловал руку у Юлии и вышел, но, вместо того, чтобы идти в переднюю, прошел в гостиную, потом в спальню. - Я забыл расположение комнат, - сказал он в сильном замешательстве. - Странный дом. Не правда ли, странный дом? Когда он надевал шубу, то был будто ошеломлен, и лицо его выражало боль. Лаптев уже не чувствовал гнева; он испугался и в то же время ему стало жаль Федора, и та теплая; хорошая любовь к брату, которая, казалось, погасла в нем в эти три года, теперь проснулась в его груди, и он почувствовал сильное желание выразить эту любовь. - Ты, Федя, приходи завтра к нам обедать, - сказал он и погладил его по плечу. - Придешь? - Да, да. Но дайте мне воды. Лаптев сам побежал в столовую, взял в буфете, что первое попалось ему под руки, - это была высокая пивная кружка, - налил воды и принес брату. Федор стал жадно пить, но вдруг укусил кружку, послышался скрежет, потом рыдание. Вода полилась на шубу, на сюртук. И Лаптев, никогда раньше не видавший плачущих мужчин, в смущении и испуге стоял и не знал, что делать. Он растерянно смотрел, как Юлия и горничная сняли с Федора шубу и повели его обратно в комнаты, и сам пошел за ними, чувствуя себя виноватым. Юлия уложила Федора и опустилась перед ним на колени. - Это ничего, - утешала она. - Это у вас нервы... - Голубушка, мне так тяжело! - говорил он. - Я несчастлив, несчастлив... но всё время я скрывал, скрывал! Он обнял ее за шею и прошептал ей на ухо: - Я каждую ночь вижу сестру Нину. Она приходит и садится в кресло возле моей постели... Когда час спустя он опять надевал в передней шубу, то уже улыбался и ему было совестно горничной. Лаптев поехал проводить его на Пятницкую. - Ты приезжай к нам завтра обедать, - говорил он дорогой, держа его под руку, - а на Пасху поедем вместе за границу. Тебе необходимо проветриться, а то ты совсем закис.

{09083}

- Да, да. Я поеду, я поеду... И сестреночку с собой возьмем. Вернувшись домой, Лаптев застал жену в сильном нервном возбуждении. Происшествие с Федором потрясло ее, и она никак не могла успокоиться. Она не плакала, но была очень бледна и металась в постели и цепко хваталась холодными пальцами за одеяло, за подушку, за руки мужа. Глаза у нее были большие, испуганные. - Не уходи от меня, не уходи, - говорила она мужу. - Скажи, Алеша, отчего я перестала богу молиться? Где моя вера? Ах, зачем вы при мне говорили о религии? Вы смутили меня, ты и твои друзья. Я уже не молюсь. Он клал ей на лоб компрессы, согревал ей руки, поил ее чаем, а она жалась к нему в страхе... К утру она утомилась и уснула, а Лаптев сидел возле и держал ее за руку. Так ему и не удалось уснуть. Целый день потом он чувствовал себя разбитым, тупым, ни о чем не думал и вяло бродил по комнатам. XVI Доктора сказали, что у Федора душевная болезнь. Лаптев не знал, что делается на Пятницкой, а темный амбар, в котором уже не показывались ни старик, ни Федор, производил на него впечатление склепа. Когда жена говорила ему, что ему необходимо каждый день бывать и в амбаре, и на Пятницкой, он или молчал, или же начинал с раздражением говорить о своем детстве, о том, что он не в силах простить отцу своего прошлого, что Пятницкая и амбар ему ненавистны и проч. В одно из воскресений, утром, Юлия сама поехала на Пятницкую. Она застала старика Федора Степаныча в той самой зале, в которой когда-то, по случаю ее приезда, служили молебен. Он в своем парусинковом пиджаке, без галстука, в туфлях, сидел неподвижно в кресле и моргал слепыми глазами. - Это я, ваша невестка, - сказала она, подходя к нему. - Я приехала проведать вас. Он стал тяжко дышать от волнения. Она, тронутая его несчастьем, его одиночеством, поцеловала ему руку,

{09084}

а он ощупал ее лицо и голову и, как бы убедившись, что это она, перекрестил ее. - Спасибо, спасибо, - сказал он. - А я вот глаза потерял и ничего не вижу... Окно чуть-чуть вижу и огонь тоже, а людей и предметы не замечаю. Да, я слепну, Федор заболел, и без хозяйского глаза теперь плохо. Если случится какой беспорядок, то взыскать некому; избалуется народ. А отчего это Федор заболел? От простуды, что ли? А я вот никогда не хворал и никогда не лечился. Никаких я докторов не знал. И старик, по обыкновению, стал хвастать. Между тем прислуга торопливо накрывала в зале на стол и ставила закуски и бутылки с винами. Было поставлено бутылок десять, и одна из них имела вид Эйфелевой башни. Подали полное блюдо горячих пирожков, от которых пахло вареным рисом и рыбой. - Прошу дорогую гостью закусить, - сказал старик. Она взяла его под руку и подвела к столу и налила ему водки. - Я к вам и завтра приеду, - сказала она, - и привезу с собой ваших внучек, Сашу и Лиду. Они будут жалеть и ласкать вас. - Не нужно, не привозите. Они незаконные. - Почему же незаконные? Ведь отец и мать их были повенчаны. - Без моего позволения. Я не благословлял их и знать не хочу. Бог с ними. - Странно вы говорите, Федор Степаныч, - сказала Юлия и вздохнула. - В евангелии сказано: дети должны уважать и бояться своих родителей. - Ничего подобного. В евангелии сказано, что мы должны прощать даже врагам своим. - В нашем деле нельзя прощать. Если будешь всех прощать, то через три года в трубу вылетишь. - Но простить, сказать ласковое, приветливое слово человеку, даже виноватому, - это выше дела, выше богатства! Юлии хотелось смягчить старика, внушить ему чувство жалости, пробудить в нем раскаяние, но всё, что она говорила, он выслушивал только снисходительно, как взрослые слушают детей.