«Только не свалиться. Затопчут!»
Семен не видел, как прикрыл его щитом Фома, как клубком сцепились вокруг сражающиеся.
Оттеснив татар, Фома тронул Семена. Тот как вцепился в конскую шею, так и закаменел. Недолго думая, Фома вылил на голову Семена воду из своей баклажки. Тот застонал, пошевелился. Но тут вновь насели враги, и Фома кинулся в сечу.
Прошло несколько мучительно долгих мгновений, Семен поднял голову. Сквозь мглу в очах разглядел такое, что заставило его забыть о своей боли: ощерясь, выплевывая ругательства, вертясь во все стороны, рубился окруженный Фома. Кольчуга на нем в крови.
Семен тряхнул головой. Меча нет! Уронил! Сорвал привязанный к седлу кистень и молча врезался в кучу врагов. Слепая ярость стиснула глотку.
Удар!.. Вопль!.. Удар!..
Разбойный свист Фомы, и его хриплый рев:
— Круши их, Семка!
…Откинувшись на высокую спинку седла, Боброк сидел неподвижно. Рука, окостенев, сжимала рукоять меча.
«Какой к черту первый луч! Сосны наполовину озарены светом. Сеча в облаке пыли, как в золотистом мареве, а впереди тихо! — Боброк напряженно прислушивался. — Тихо! Куда подевались князья?»
Комариным зудом над ухом стонал нижегородский боярин.
— Что делает этот Мелик! Что делает! На рожон прет! На рожон прет!
— Потому и цел пока, что на рожон прет, — резко оборвал Боброк. — Ты, боярин, скачи к своим. Что они, распротак их, уснули?
Посмотрел на воинов. Последняя сотня. Все рати московского полка в сече. Все глаза обращены к нему. Бросить последнюю сотню в бой? Лишняя сотня мечей битвы не решит, а если наши побегут, кто прикроет их?
Воевода стукнул себя кулаком по колену: «Нельзя бросить в сечу последние силы!» — И вдруг осознал, что никто не побежит, что бывают минуты, когда холодный и, может быть, мудрый расчет постыден, и, выхватив меч из ножен, Боброк бросился в битву во главе последней сотни московского полка.
19. ПЬЯНА
— Васька, струсил ты, что ли? Пес! Слышишь, наши бьются, а ты?! — Дмитрий Костянтинович, прискакав в передовой полк, осадил коня, замахнулся плетью на сына.
Кирдяпа и ухом не повел:
— Успеем, батюшка, успеем! Пущай сначала московский–то воевода один с татарами подерется.
— Ты в своем уме, Василий?! — Князь даже задохнулся. — Продал! Своих продал!
— Каких своих, батюшка? Москвичей, чай. — Кирдяпа смотрел кругом, ища поддержки, но люди отворачивались от него.
Василий хлестнул коня.
— Полк…
— Стой! — Борис Костянтинович схватил его за плечо, рванул назад. — Стой, вор! Полки поведу я!
Оттиснутый к краю дороги, Василий смотрел, как рать за ратью нижегородские, городецкие, суздальские полки устремлялись вперед, в битву.
…Булат–Темир, сдуру, что ли, повернул все орды на московский полк. Удар княжеских полков пришелся в тыл и, видимо, был нежданным.
Хизр метался среди бегущей орды, хлестал лошадей, людей, кричал, надсаживая глотку.
Куда там! Под напором русской рати орды смешались и, не принимая боя, повернули вспять.
Увлекаемый потоком людей, Хизр вдруг столкнулся лицом к лицу с Булат–Темиром. Старик мгновение смотрел на трясущиеся жирные щеки хана, потом схватил его за грудь.
— Бежит орда! Без боя бежит! Слышишь ты, Чингис–хан новоявленный?
Булат–Темир — как тряпочный.
Хизр только тут понял: не Булат–Темир, а он сам выдумал себе Чингис–хана.
Отшвырнув хана, старик опять кинулся в гущу бегущих орд. Нет! Не останавливать. Не поворачивать их. Шкуру свою спасать. Скакал в тесноте, уронив голову на грудь.
«Времена Чингис–хана! Времена Бату–хана! В трусливом сброде непобедимые орды увидал!»
Крутой обрыв над рекой Пьяной.
Внизу воды не видно. Сплошная каша из человеческих и лошадиных голов. Лошадь Хизра сорвалась вниз, в омут. Кто–то под Хизром погрузился в воду. Рядом татарин, пробитый русской стрелой, вынырнул, окровавил воду, ушел на дно.
Добрая лошадь вынесла Хизра на ту сторону Пьяны.
Старик оглянулся. В реке гибла орда Булат–Темира. Сверху, с обрывов, теряя доспехи и оружие, ломая ноги лошадей и собственные шеи, в Пьяну катились татары. Над их темной массой, сверкая светлой броней, [182] на краю обрыва показались русские.
Гуще полетели стрелы. Русские били тех, кто успел выбраться на тот берег. Раненые срывались обратно в Пьяну, тонули.
Хизр уже поднялся на берег, одолев кручу, но тут лошадь под ним осела, запрокинула голову. Около левого колена Хизра из бока лошади торчала стрела.
Хизр мешком повалился на землю и, не поднимаясь, на брюхе пополз в кусты.
Сзади пели стрелы и выла гибнущая в Пьяне орда. [183]
20. В МАМАЕВОЙ ОРДЕ
Хизр, щурясь на дымную струйку потухающего костра, мерно покачиваясь, говорил:
— …Так, без чести в Пьяне–реке потопла орда Булат–Темира. Дмитрий–князь да Борис–князь по зажитьям [184] после того избили и полонили многих храбрых нукеров. Булат–Темир прибежал в Сарай–Берке с дружиной малой… — Хизр через прищуренные веки наблюдал за Мамаем.
Эмир во все время рассказа сидел на ковре около входа в свою юрту, как истукан древний. Зеленоватый лунный свет лился на неподвижное лицо эмира, и лишь красные отсветы догорающих углей поблескивали в его широко открытых глазах.
Хизр выждал мгновение и, так и не поняв мыслей Мамая, продолжал:
— Узнав, что Булат–Темир прибежал в Сарай–Берке, Азис–хан приказал его схватить и обезглавить.
Старик опять покосился на Мамая.
«Вот и пойми его. Окаменел», — подумал Хизр.
Но тут Мамай вдруг кивнул.
— Это Азис–хан хорошо сделал.
Хизр никак не ожидал, что Мамай начнет хвалить своего врага. Промолчал. Кто его поймет? Может быть, эмир просто его испытывает.
— А спутники Булат–Темира? — спросил Мамай.
— Перебиты.
— А ты как же ушел?
— Я — Хизр, — тихо, но значительно, с напором ответил старик.
Мамай только глазом на него повел.
— Теперь куда же?
— Теперь к тебе пришел. Я еще не потерял надежды вновь увидеть времена Чингис–хана. Я еще увижу, как ордынские лошади будут топтать камни Кремля Московского, — помолчал и, глядя прямо и ясно в глаза эмиру, промолвил: — Потому и пришел к тебе.
Мамай, будто не поняв:
— Значит, быть нашему Абдулле–хану новым Чингисом? Что ж, тебе видней, мудрый Хизр.
Все так же не сводя глаз с эмира, Хизр возразил:
