пор, как меня привезли обратно в Штаты.
Прошел целый месяц.
Месяц убеждения себя вставать с постели каждый день. Я заставляю себя, разговариваю со своим отражением в зеркале и изо всех сил стараюсь не погрязнуть в самых темных уголках себя.
Я так стараюсь не думать о том, что я оставила на острове Брайтон и как отчаянно я жажду вернуться.
Даже если это невозможно. Даже если мне будет больно.
Мы с Крейтоном должны быть точками, которые никогда не пересекались. Мы бы и не пересеклись, если бы не мой отвратительный характер.
Если бы не моя настойчивость, болтливость и попытки понравиться всем.
Если бы не мое ядовитое любопытство и глупая решительность.
Это все я, я и я.
Именно поэтому я должен быть той, кто все исправит и пойдет дальше.
Я бы не сказала, что мне это удалось, но то, что я здесь, с моими родителями, Яном и другими, конечно, помогает. Я снова занялась балетом и регулярно хожу на тренировки, а потом стала волонтером в приюте, который курирует мама.
Таким образом, когда я возвращаюсь домой, бываю слишком измотана, и мне ничего не останется, кроме как спать, верно?
Неправильно.
Ночное время — самое худшее. Именно тогда мои демоны выходят наружу, и я превращаюсь в клубок неровных граней и подавленных эмоций.
Когда тоска и невозможные чувства, которые мне успешно удается держать в тайне весь день, превращаются в летучих мышей и взрываются в пещере моей груди.
Как сейчас.
Обычно я принимаю таблетку и заставляю себя заснуть. Но не сегодня.
Сегодня я хочу позволить боли просочиться внутрь меня, чтобы я могла почувствовать каждую плеть, каждый хлыст и каждый удар.
Это справедливо после того, что я сделала.
Я переворачиваюсь на спину и смотрю на сверкающий потолок, и мне требуются все силы, чтобы сдержать слезы.
Спать в одиночестве никогда не бывает легче и не кажется нормальным, сколько бы времени ни прошло. Я не помню, как я спала до появления Крейтона, но сейчас?
Все, что я могу представить, это его мускулистые руки, обнимающие меня и укрывающие от всего мира. Он зарывался носом в мои волосы и глубоко вдыхал, а его сильные руки были на моем бедре, талии, груди, попке, шее.
Везде.
Теперь их нет нигде. Только холодный озноб пробирает мое тело, цепляясь за то, что осталось от моей души, чтобы заморозить ее до смерти.
Вместо того чтобы сосредоточиться на этом и свести себя с ума, я беру телефон и открываю Instagram. В течение первой недели дома я фактически удалила все свои приложения.
Боль была слишком сильной, настолько сильной, что даже моя одержимость биографией своей жизни не могла смягчить удар.
Но потом я стала жадно ждать хоть малейших новостей о нем.
Реми изредка переписывался со мной, хотя и тайно, как он мне рассказывал. Он единственный, кому я предлагала оправдания. Единственный, кто знает, что я не могла просто так позволить своему брату умереть и что нажатие на курок убило меня изнутри.
Вначале он все еще ненавидел меня за то, что я причинила боль его двоюродному брату, но я думаю, что вскоре он забыл об этом.
Хотя мы больше не говорим о Крейтоне. Странно спрашивать о нем, зная, что он и все его окружение ненавидят меня.
Я ожидала, что он будет преследовать меня за то, что я стреляла в него. Черт, заявить на меня в полицию было бы его идеальной местью моей семье. Конечно, папа не позволил бы никому арестовать меня, но это был вполне приемлемый вариант, на который он мог бы пойти.
Поэтому представьте мое удивление, когда Реми сказал, что Крейтон сказал полиции, что это был анонимный человек, который ограбил и застрелил его.
Я не могла перестать плакать той ночью. Наполовину потому, что он действительно защитил меня после того, как я чуть не убила его. Наполовину из-за того, что он больше не хочет иметь со мной ничего общего.
Что между нами действительно все кончено.
Иногда я думаю, что это к лучшему. Часто я застреваю в петле, которую сама же и создала, и не могу найти выход.
Первая фотография, которая появляется в моей ленте, — это Реми, обнимающая за плечи Крейтона с пустым лицом.
«Кузен, лучший друг, отпрыск — называйте как хотите. Этот наглый ублюдок остался со мной на всю жизнь.»
Мои пальцы дрожат, когда я увеличиваю изображение Крейтона. Он выглядит хорошо — его лицо вечно красивое, безмолвно лихое. Его глаза остаются невозмутимыми, хотя и немного безжизненными, а пряди его теперь уже более длинных волос целуют лоб.
Иногда я не могу поверить, что он выздоровел и чувствует себя хорошо. Я не могу поверить, что жизнь вернулась на его лицо, стирая бледность.
Иногда я вспоминаю ту его версию, которую видела в больнице, или все то красное, в чем он утонул, и задыхаюсь от собственного дыхания.
Но теперь он в безопасности.
В полной безопасности.
Это единственное, чего я желала с самого начала, так почему я не могу просто отпустить?
Почему я жажду малейшего обновления или малейшего взгляда на него?
Я должна была уже двигаться дальше. Время должно было заставить меня забыть, как сказал папа, так почему же происходит прямо противоположное?
На мои вопросы нет ответов, сколько бы я их ни задавала.
Более того, они становятся сложнее, чем больше я их задаю.
Я нажимаю на профиль Реми и пролистываю другие сообщения.
Крейтон недавно вернулся в университет, то есть около недели назад, и Реми ежедневно публикует селфи с ним или застает его на заднем плане.
Я нажимаю на групповую фотографию, а затем перехожу к профилю Илая через нее.
Он отписался от меня и удалил меня как подписчика, но, по крайней мере, он не заблокировал меня.
Меня пронзает дрожь, когда я вижу последнюю фотографию, которую он опубликовал. Илай и Крейтон стоят полуобнаженные, их груди блестят от влаги, а волосы влажные.
Часть груди Крейтона, куда попала пуля, закрыта повязкой, и мне требуется все, чтобы не подавиться рыданиями.
«День сауны, спонсором которой выступил я, поскольку слышал, что это полезно для восстановления. С возвращением, братишка #BrothersTime #SleepingBeautyChroniclesResumingSoon»
Я делаю скриншот фотографии, обрезаю Илая и добавляю его в коллекцию, которую храню на телефоне.
Затем я засыпаю, глядя на них со слезами на глазах.
* * *
На следующий день я готова стать волонтёром.
— Тебе не обязательно ходить туда постоянно, Анни, — говорит мне
