– А я просто уверен в этом, – прибавил Шико. – Королева Маргарита будет в восторге от вашего великодушия.
– Молчи, кум! – сказал Генрих III. – А теперь, брат мой, – продолжал он тем медовым голосом, который для знавших его был более опасен, чем самые бурные порывы гнева, – турнир окончился, и вам не нужна более ваша шпага, поэтому мы предлагаем вам поручить ее тому, кого вы назначили предводителем вашей свиты.
– Мою шпагу, государь? – вскричал Бурбон, делая шаг назад.
– Да, вашу шпагу, брат мой, – отвечал Генрих III. Король Наваррский оглянулся вокруг. Со всех сторон он был окружен опасностями. Арена, посреди которой он находился, была окружена лесом пик и копий. Над алебардами швейцарцев виднелись секиры шотландцев, а над секирами блестели копья гасконцев д'Эпернона. Направо разворачивался блестящий строй молодых дворян под предводительством Жуаеза, налево виднелась многочисленная свита герцога Неверского. И это было еще не все. Тесные ряды королевской гвардии окружали со всех сторон арену, держа руки на шпагах и устремив глаза на Генриха Бурбона. Увидев все эти враждебные приготовления, он обернулся к своему советнику Росни, стоявшему позади него. Они не обменялись ни одним словом, ни одним жестом, но монарх понял смысл сурового молчания своего советника.
В эту минуту вблизи послышался гром барабанов.
– Слышите! Барабаны! – вскричал Генрих III. – Новые войска входят в Лувр.
– По вашему приказу, государь? – спросил Бурбон с недовольным видом.
– Наши подданные очень заботятся о нашей безопасности, – отвечал уклончиво Генрих.
– Они и должны заботиться, государь, – заметил Бурбон. – Ваше величество так заслуживает их любовь. А когда же французский народ оказывался неблагодарным? Но для чего принимаются все эти меры предосторожности? Неужели Лувр в осаде? Или восстание вспыхнуло среди парижских горожан?
– Нет, брат мой, наш добрый город Париж теперь совершенно спокоен и наше желание – поддерживать с Божьей помощью это спокойствие.
– Вы не можете предполагать, государь, что я защитник смут и беспорядков, – сказал Бурбон. – Я взялся за оружие только для того, чтобы поддержать права моего народа и защитить преследуемую веру, а не для того, чтобы объявить войну вашему величеству. Я всегда готов заключить перемирие с вами, если только будет обеспечена безопасность моих протестантских подданных. Я готов предоставить самого себя в заложники в подтверждение того, что условия договора будут строго выполнены с моей стороны.
– Государь! – вскричал Росни, хватая короля за руку. – Каждое ваше слово – проигранная битва.
– Ваше величество теперь не будет подозревать меня в вероломстве, – продолжал Бурбон, не обращая внимания на слова Росни.
– Мы не подозреваем вас ни в чем, решительно ни в чем, – поспешно возразил Генрих III. – Но мы не подпишем никакого договора, не примем никаких условий, которые могли бы благоприятствовать распространению ереси и соблазна. Терпеть подобную религию – значит одобрять ее. А мы скорее допустим вторую Варфоломеевскую ночь, скорее поступим по примеру нашего брата Филиппа Испанского, скорее последуем советам нашего кузена Гиза и его сторонников, чем каким бы то ни было образом окажем поддержку такой еретической религии. Наше царствование было за наши грехи омрачено тремя большими смутами: наш брат Анжу и его партия, Гиз и его сторонники, вы и ваши реформаторы.
– Государь!
– Мы не знаем, кто был для нас опаснее: Анжу с его требованиями, Гиз с его замыслами или вы с вашими поступками. Мы счастливы, что можем положить конец хотя бы одной из этих проблем.
– Я не требовал ничего такого, на что не имел бы права, – гордо отвечал Бурбон.
– Так говорит Анжу, так говорит Гиз, так говорят все бунтовщики.
– Государь!
– Не вспыхивайте из-за одного слова, брат мой, вашим поведением вы сможете доказать, что оно к вам не относится, если вы находите его оскорбительным для себя.
– Государь, – сказал Бурбон, бросая на Генриха III взгляд, полный презрения. – Вы глубоко оскорбили меня, заклеймив именем бунтовщика. Это ложь! Самое большое, в чем можно упрекнуть меня, так это в опрометчивости, в безрассудной опрометчивости. Я пришел сюда в сопровождении одного лишь барона Росни, личность которого, в качестве моего посла, неприкосновенна. Я так же и удалился бы отсюда, если бы неожиданный случай не выдал меня. Никогда мысль об измене не приходила мне в голову, и я явился сюда единственно с намерением переломить копье с шевалье Кричтоном, в силе и храбрости которого я сомневался, и, по-видимому, так же необоснованно, как вы теперь сомневаетесь в моей откровенности.
– Вы дурно о нас судите, брат мой. Сохрани нас Бог сомневаться в вашем прямодушии!
– Ваши поступки противоречат вашим словам, государь, – отвечал Бурбон. – По угрожающему виду вашей свиты, по движению ваших войск, по приказаниям, которые вы отдали, очевидно, что вы опасаетесь меня, что имеете более причин бояться моего влияния на народ, чем хотите показать. Ваши опасения безосновательны. Если бы я пришел как враг, то был бы не один. Я не организатор заговора, не глава какой-нибудь партии, и среди этого огромного скопления людей я не вижу ни одного из моих приверженцев, а между тем, если бы я поднял знамя восстания, у меня не было бы недостатка в друзьях, готовых следовать за мной. Вчера утром с двенадцатью солдатами я въехал в ворота Парижа, а сегодня в сопровождении одного только человека – в ворота Лувра, и завтрашнее утро встретит меня с моим слабым конвоем по дороге в мои владения, если мне дано будет разрешение мирно удалиться.
– А пока, брат мой, – сказал Генрих III, – мы бы хотели узнать, что принудило вас покинуть ваши владения, в которые вы теперь так спешите возвратиться. Мы не можем тешить себя надеждой, что поводом к этому было единственное желание иметь с нами этот разговор.
– Действительно, государь, это не входило в мои планы, так что я сохранил бы инкогнито, если бы меня не выдало мое собственное безрассудство. Я не буду более скрывать причины моего приезда. Когда я оставил Лувр, – сказал он с легкой усмешкой, – я позабыл взять с собой две вещи.
– Что же это за вещи, брат мой?
– Обедня и моя жена, государь. Что касается первого, то потеря не причинила мне особенного горя, но отсутствие жены мне было перенести сложнее. Потерпев неудачу в первой попытке вернуть ее, я подумал, что причиной тому была личность моего посланника, поэтому я решился…
– Лично потребовать выдачу вашей жены, – прервал его Генрих III, смеясь от всего сердца. – Вот поистине мудрое решение. Однако я боюсь, что эта попытка имела такой же результат, как и первая.
