Читаем без скачивания Талтос - Энн Райс

Если человек оказывался выше других, это было великолепно. Если женщина была одарена способностью к игре на арфе, это было великолепно. Ужасающие несчастные случаи запоминались на очень, очень краткое время. Существовало несколько историй о пророках, о тех, кто заявлял, что слышал голоса и знал будущее, но это бывало не слишком часто. Были истории о жизни музыканта или художника, о рыжеволосой женщине или о кораблестроителе, рисковавшем своей жизнью, доплывшем до Британии и вернувшемся домой, чтобы рассказать свою историю. Были рассказы о прекрасных мужчинах и женщинах, которые никогда не совокуплялись и были весьма прославлены на долгие годы. Однако, как только они составляли пару, очарование мгновенно исчезало.

В игры памяти чаще всего играли в долгие дни, то есть в такие, когда темное время суток не превышало трех часов. Теперь у нас появилось понятие смены сезонов, основанное на чередовании света и тьмы, но оно так и не стало весьма важным, потому что ничего существенного не менялось в наших жизнях за время от долгих летних дней до самых коротких зимних. А потому мы не мыслили в терминах времен года. Мы не следили за переходом от света к тьме. Мы больше радовались жизни в летние дни, но и в другие нам не было скучно. Самые темные дни были столь же теплыми, как и самые длинные; фрукты произрастали в изобилии. Наши гейзеры никогда не остывали. Эти цепи воспоминаний, эти ритуальные рассказы и счет времен сыграли очень важную роль в моей дальнейшей жизни. После того как мы вынуждены были переселиться в нестерпимо холодную землю, у нас остался только такой способ осознания — кто мы есть и кем были когда-то. Это имело критическое значение, когда нам пришлось сражаться за выживание в Высокогорье. Мы, не знавшие грамоты, не имевшие никакого вида письменности, хранили свои знания только в воспоминаниях.

Но тогда, в утраченной земле, это занятие казалось нам развлечением, игрой. Это была Великая игра

Наиболее серьезное событие в жизни — рождение. Не смерть, с которой мы сталкивались часто, но которая казалась нам чистой случайностью и о которой, как правило, мы думали как о печальном, но бессмысленном событии, — но рождение новой личности.

Всякий, кто не воспринимал это серьезно, считался глупцом.

Ибо, когда наступало время зачатия, хранители женщины должны были принять решение, что она способна к деторождению, а мужчины должны были дать разрешение определенному лицу совершить зачатие.

Всегда было известно, что дети похожи на родителей, что они вырастают мгновенно, обладая характером одного или другого из них, а иногда — обоих. И потому мужчины горячо выступали против тех, кто обладал жалкими физическими данными и тем не менее искал себе пару, хотя каждому давалось право совершить такой брак, по крайней мере однажды.

Что же касается женщин, вопрос заключался в том, сознает ли та или иная из них, как трудно выносить ребенка? Она должна будет испытать боль, ее тело чрезвычайно ослабнет, возможна значительна потеря крови, она может даже умереть, после того как ребенок выйдет из нее, или скончаться позже.

Также считалось, что некоторые физические комбинации предпочтительнее других. По сути, такого рода обсуждения приводили к тому, что сегодня мы могли бы назвать диспутами. Они никогда не приводили к кровопролитию, но бывали очень шумными, когда Талтосы в конце концов начинали кричать, а иногда и топать ногами… Талтосы стремились перекричать друг друга или побраниться, изливая на противника потоки яростных оскорблений, пока тот окончательно не выбивался из сил и не утрачивал способность думать.

И очень, очень редко появлялись на свет мужчины или женщины, признанные великолепными, абсолютно превосходящими остальных по форме тела, по красоте волос и лица, столь высокие и столь пропорционально сложенные, что совокупление с ним или с ней для рождения прекрасного ребенка считалось высокой честью. Вот откуда ведут свое начало наши соревнования и игры! Да, такого рода ритуалы со временем получили широкое распространение.

Но у меня об этом сохранились весьма болезненные и тяжелые воспоминания. И потому не хочу рассказывать об этом сейчас. Быть может, потому, что только в этих играх я однажды познал отчаяние. Кроме того, мы утратили эти ритуалы, когда перебрались в страну жестокой зимы. Нас постигло много истинного горя, с которым следовало сражаться.

Когда пара наконец получала разрешение…

Я помню, как однажды просил разрешения у двадцати различных людей и спорил, и ждал много дней, когда все это закончится. Племя должно было собраться, образовать круг, а за ним другой, а потом третий, гораздо более удаленный, пока люди не поняли, что больше никакого удовольствия не будет, поскольку они больше ничего не увидят.

Барабаны гремели, и начинались танцы. Если была ночь, то зажигали факелы. А пары обнимались и затевали любовные игры между собой столь долго, сколь только могли, пока не наступал ответственный момент. Это был медленный праздник. Если он продолжался около часа, это было прелестно. Если он длился два часа, то достигал своей вершины. Многие не могли продолжать его более получаса. Как бы то ни было, наступало осуществление брачных отношений. Оно тоже могло продолжаться поразительный промежуток времени. Как долго? Я не могу сказать, не знаю. Думаю, дольше, чем люди или Талтосы, рожденные от людей, могут выдержать. Возможно, час, а возможно, и более.

Когда последняя пара отстранялась друг от друга, это происходило потому, что должен был родиться новый Талтос. На теле матери появлялась болезненная выпуклость. Отец пытался помочь вытащить неуклюжего, длинного ребенка из тела матери, согреть его своими руками и поднести к грудям женщины.

Все подтягивались ближе, чтобы полюбоваться чудо-ребенком, длина которого достигала, возможно, от шестидесяти до девяноста сантиметров. Он был очень хрупким и отличался утонченным сложением, и его легко можно было сломать, если обращаться недостаточно осторожно. Он сразу же начинал удлиняться и расширяться. И в следующие пятнадцать минут или менее он мог достичь своего окончательного великолепного роста. Его волосы отрастали до полной длины, пальцы вытягивались, и нежные кости тела, такие гибкие и сильные, становились прочным скелетом. Голова вырастала в три раза, по сравнению с размерами, которые имела при рождении.

Мать после этого оставалась неподвижной и погружалась в глубокий, но чуткий материнский сон. Но бывало и так, что дитя разговаривало с матерью, а она рассказывала ему что-то и пела, хотя всегда чувствовала себя как хмельная. Она формировала у малыша первые воспоминания, которые оставались в его памяти на всю жизнь.

И тем не менее мы помним не все.

Мы весьма склонны к забывчивости, и потому «сказать» для нас должно быть равнозначным «запомнить». Сказать значит запомнить или запечатлеть. Рассказать значит бороться против ужасающего одиночества забывчивости, отвратительного невежества и печали. Или так мы думаем.

Эти отпрыски, мальчики или девочки — а чаще это были девочки, вызывавшие у нас огромную радость, — значат для нас больше, чем просто рождение еще одного существа. Их появление свидетельствует о том, что жизнь племени благополучна и будет продолжаться.

Разумеется, мы никогда и не сомневались в этом, но всегда существовали легенды, что наступят времена, когда совокупляться будут женщины, отчего у них будет рождаться или карликовое потомство, или вообще ничего, и что племя сократится всего до нескольких человек. Время от времени чума приводила к стерилизации женщин, а иногда и мужчин тоже.

Детей очень любили, о них заботились оба родителя, хотя, если рождалась дочь, на некоторое время ее могли отправить в такое место, где жили только женщины. В общем, потомство как бы осуществляло любовную связь между мужчиной и женщиной. Они не стремились любить друг друга каким-нибудь тайным способом Вынашивание ребенка было естественным периодом, у нас не существовало концепции брака, или моногамии, или необходимости сохранения верности на протяжении всей жизни только одной женщине. Наоборот, такое поведение нам представлялось неправильным, опасным и к тому же попросту глупым

Иногда такое все же случалось. Я не сомневаюсь. Мужчина и женщина так преданно любили друг друга, что расставание было для них немыслимо. Но сам я не помню ни одного такого случая. Ничто не могло помешать тому, чтобы Талтос встречался с любой женщиной или с любым мужчиной, а любовь и дружба не были чувствами романтическими, но были чистыми.

Существует множество аспектов нашей жизни, которые я могу описать: различные виды песен, которые мы пели; природу наших споров, ибо они имели различные структуры, типы логики, распространенные у нас, которые вам показались бы абсурдными, как и типы ужасающих ошибок и промахов, неизбежно совершавшихся юными Талтосами. У нас на острове жили маленькие млекопитающие, очень похожие на обезьян, но нам никогда не приходило в голову охотиться на них или жарить их и съедать. Такая идея воспринималась как отвратительная и выходящая за границы терпимости.