— Командуй, — закричали ему.
— Я знаю этого мерзавца, — заявил Моревер. — Будьте уверены, что если он укрылся там, то сумеет защитить себя. Значит, нам нельзя полагаться на удачу. Будем действовать по всем правилам военного искусства…
Он тяжело дышал, и непередаваемая дикая радость светилась в его налитых кровью глазах.
— Надо предупредить герцога, — продолжал Моревер.
— Беру это на себя, — сказал один из дворян и удалился.
— Мы же пока будем хорошенько охранять этот дом, — заключил злодей.
Югетта и шевалье не расслышали ничего вразумительного, ибо слова тонули в шуме и гаме, однако же Югетта прекрасно поняла суть происходящего.
— Так это вам адресованы эти вопли? — спросила она, побледнев.
— А вы как думаете? — поинтересовался Пардальян.
— Господи! Что вы еще натворили?..
— Я? Ничего. Я просто помешал кое-что натворить другим, ибо то, что они хотели сделать, было отвратительно.
— Не понимаю, — сказала Югетта. — Но уверена, что вы, господин шевалье, вмешались…
— …в дело, которое меня не касалось! — закончил Пардальян. — О мой достойный отец, спите спокойно. Наша милая хозяюшка исповедует ту же чудесную мораль, что пытались привить мне вы…
— Господи! — воскликнула Югетта, трепеща. — Что с вами станется, шевалье?!
Слова эти прозвучали несколько высокопарно, потому что хозяйка полагала, будто шевалье и впрямь угрожает смертельная опасность: импровизированные баррикады вот-вот рухнут под натиском озверевшей толпы!
Пардальян несколько мгновений смотрел на нее с восхищением и благодарностью.
— Добрая моя госпожа Югетта, — сказал он наконец. — Вы же знаете, что в вашем заведении со мной ни разу не приключалось ничего дурного.
— Слышите! Слышите! — вскричала Югетта.
В эту минуту снаружи донесся странный шум, который не был шумом атаки, и раздался какой-то грохот, который не был треском двери, срываемой с петель. Судя по звукам, толпа стремительно расступалась. Грохотала же мебель, которая падала откуда-то сверху и раскалывалась на куски на крыльце и мостовой. Оттуда же дождем сыпались хриплые проклятия. Моревер воскликнул:
— Я так и знал, что этот чертов Пардальян собрал здесь свою армию бродяг!
Шевалье повернулся к Югетте:
— Ах вот как, значит, у нас здесь есть защитники?
И он нетерпеливо бросился наверх. Оказавшись на третьем — и последнем — этаже, Пардальян понял, что кричат и шумят в комнате, где он провел прошлую ночь… в той самой комнате, где он прожил много лет.
«Их тут по крайней мере человек пятнадцать, — подумал он. — В добрый час! Я начинаю верить, что мы еще успеем насолить господам лигистам!»
И он распахнул дверь со словами:
— Привет, ребята, не выкидывайте все сразу! Все должно быть по плану, черт побери! Организуем сопротивление и…
Он внезапно замолчал, ошарашенный зрелищем, которое открылось его глазам.
В комнате не осталось больше мебели: стулья, два кресла, стол, шкаф, даже кровать (видимо, предварительно разобранная на части) были выброшены в широко распахнутое окно. В помещении стояли только часы, высоченные часы в футляре резного дерева.
И в эти часы, казалось, вселилась какая-то сверхъестественная, фантастическая сила! Они подпрыгивали, раскачивались, натыкались на стены — причем все это с громкими стонами и позвякиванием испорченного механизма. Пардальян, который редко чему удивлялся, онемел от изумления.
Часы сражались!.. Сражались с дьяволом почти таким же высоким и уж точно таким же худым, как они! У него были голенастые ноги, длиннющие руки и сухопарое тело, которое венчала маленькая головка. Его нос напоминал птичий клюв, а черные волосы были гладко зачесаны на плоский лоб.
Он-то, конечно, и выбросил всю мебель за окно, а теперь волок туда же несчастные часы, вопя и воя на разные лады своим густым, зычным, низким и глубоким голосом! Пот лил с него ручьем. Он был бледен от страха и охвачен яростью. Он бешено пинал часы ногами и неистово сжимал их в объятиях.
— А, мерзавцы! Сначала в часовне Сен-Рок, потом в аббатстве! Двадцать на одного! Вот вам! В окно! Все в окно! Какой бой!.. Ну же, я вас все равно одолею! Вот так!.. Уф!..
Человек с огромными усилиями взгромоздил часы на подоконник и спихнул их вниз, а потом выглянул в окно и разразился хохотом. Упав на мостовую, часы вдребезги разбились. Раздались злобные проклятия толпы. Тогда храбрец отошел от окна; глаза его блуждали, лицо блестело от пота и сияло радостью победы.
— Враг разгромлен. Я только что прикончил последнего! — провозгласил он.
И Пардальян узнал Кроасса.
Глава 36
БЕЛЬГОДЕР
Мы расстались с Бельгодером в тот момент, когда он направился к Монмартрским воротам, чтобы как можно быстрее добраться до аббатства. Но ворота были закрыты. По приказу герцога де Гиза никто не мог выйти из Парижа. Бельгодер не стал спорить с вооруженными людьми, которые велели ему поворачивать обратно. Он отошел в сторонку, в двухстах шагах от ворот уселся прямо на земляном валу и проворчал:
— От дочери Клода вот-вот останется лишь кучка пепла. Партия сыграна. Что он говорит? О чем он думает? Он плачет! Хотел бы я быть рядом с ним и видеть его слезы.
Картина, возникшая в его воображении — Виолетта, повешенная над костром, и Клод, умирающий от отчаяния, — вызвала в памяти и другую картину: его собственная дочь — в языках пламени! Дрожь пробежала по его телу.
— Флора умерла, — пробормотал он, — и не нужно больше об этом думать. Важнее думать о живых. Флора умерла, но и Виолетта мертва. И у меня осталась Стелла. А что осталось Клоду?
Он вскочил, наклонился над рвом и прошептал:
— Нет, не выйдет! Я переломаю себе все кости. А я хочу жить! У меня есть дочь! И кто знает, если Клод…
Он побледнел при мысли, что Клод, без сомнения, попытается отомстить Стелле. Тогда он со всей поспешностью спустился и побежал к воротам.
— Пропустите меня, — обратился он к начальнику поста, — я заплачу, сколько потребуется.
Этот человек, обливающийся потом, с диким взглядом, запыхавшийся, с вытаращенными глазами, возбудил подозрения сержанта. Он сделал знак, и пять или шесть стражников набросились на Бельгодера и вытолкали его на улицу. Цыган побежал к соседнему посту, но там его даже не стали слушать.
— Что делать? — в растерянности пробормотал он.
Вдруг цыган радостно вскрикнул и вновь бросился бежать.
— Как я сразу об этом не подумал? Она прикажет, чтобы меня выпустили!
Он говорил о Фаусте. Она, должно быть, на Гревской площади: он видел там ее карету. Но когда Бельгодер прибежал к месту казни, помост был уже пуст. На площади остались только монахи, которые подбирали и уносили раненых. Бельгодера вовсе не интересовало, что тут произошло. Праздник закончился, вот и все. Он направился на Ситэ и вскоре уже стучался в двери дворца Фаусты.
