— Не могу утверждать этого, ваше высочество.
— Но, по крайней мере, будет ли она отвечать вам при мне?..
— В этом нет никакого сомнения.
— Какое место выберете вы?
— Какое будет угодно вашему королевскому высочеству.
— В Пале-Рояле можно?
— Конечно.
— Я прикажу, чтобы вам отвели во дворце комнату, в которую только вы и ваши люди будут иметь право входа… Установите в этой комнате обои, и до субботы вы будете в ней безграничным властелином. Имеете вы сказать что-нибудь против этого распоряжения?
— Ничего, ваше высочество.
— Назначьте сами особ, которые могут присоединиться ко икс в субботу.
— Если ваше королевское высочество удостоите мне позволить, я выразил бы желание, чтобы этих лиц было немного…
— Приказывать будете БЫ, а не я… Если вы хотите, я буду один…
— О, этого не нужно. Ваше королевское высочество можете пригласить маркиза де Тианжа и двух дам…
— Кого же именно?
— Мадам де Парабер и прелестную Эмили…
— Хорошо… Теперь повторяю вам, что вы будете самовластным властелином в отведенной вам комнате…
И бросив новый и продолжительный взгляд на кроткое лицо царицы Саба, регент повторил взволнованным голосом:
— О! Как она хороша!.. Как хороша!..
XVII. Матьяс Обер. — Будущий министр
Помнят ли наши читатели один грязный кабак, гнусную таверну, под обманчивой вывеской «Марс и Венера»? Два раза уже мы вводили их в этот разбойничий притон за нашим героем, Раулем. В первый раз он ходил туда за шайкою бродяг, которые должны были помочь ему в осуществлении планов мщения против трех наследников, лишивших его наследства маркиза Режинальда, его приемного отца. Во второй раз Рауль ходил в кабак «Марс и Венера» за искусным шпионом Матьясом Обером, прозванным Рысью, который мог доставить ему сведения об Антонии Верди. Читатель помнит, что после разговора, приведенного нами, Матьяс Обер, благодаря прежним сношениям с Жаном Каррэ, лакеем Антонии, мог представить Раулю подробное донесение, заключавшее некоторые весьма интересные факты, хоть он и не достиг желанной цели, потому что мнимая итальянка окружала себя непроницаемой завесой таинственности.
Теперь мы снова находимся в неприятной, но избежной необходимости ввести наших читателей в третий раз в эту самую таверну, и опять Матьяс Обер привлекает нас в этот отвратительный притон.
Сцена, которую мы расскажем, происходила вечером в тот день, когда Рауль приносил в Пале-Рояль обои с изображением царицы Савской.
Матьяс Обер, шпион по натуре, вор по темпераменту и «брави»2, когда представлялся случай продать за хорошую цену удар ножом или шпагой, занимал обычный угол в одной из двух комнат, составлявших нижнее помещение таверны. По своей неизменной привычке он курил короткую глиняную трубку и с расстановкой потягивал водку из оловянной кружки. Матьяс Обер был еще худощавее и бледнее прежнего. Только его жалкая одежда была заменена теперь костюмом несколько получше, который мог поразить знатоков пышностью и великим изобилием потускневших медных галунов. Без сомнения, приобретя этот великолепный наряд, Матьяс Обер растратил на кутежи остаток тридцати луидоров, полученных им несколько дней тому назад от кавалера де ла Транблэ. По всей вероятности, этому же кутежу надо было приписать и бледность лица разбойника.
Трубка Матьяса Обера погасла за неимением табака. Он поднес к губам оловянную кружку, но на дне ее оставалось несколько капель. Он проглотил их и, поставив на грязный стол пустую кружку, обшарил все карманы с каким-то ожесточением. Бесполезные поиски!.. Карманы были пусты, или по крайней мере в них находился только носовой платок в очень плохом состоянии, фальшивые карты да кости. Матьяс Обер излил всю свою досаду, ударив по столу огромным кулаком, отчего заплясали все графины и стаканы. Но как ни был силен этот удар, он ничего не исправил и ни в чем не изменил положения несчастного шпиона.
— Пойду-ка я около полуночи прогуляться по Новому мосту, — прошептал этот достойный уважения господин, — и очень я буду несчастлив, если мне не удастся найти в кармане какого-нибудь запоздалого гражданина тот кошелек, который я потерял утром.
Приняв это похвальное намерение и выразив его довольно деликатным образом, Матьяс Обер успокоился, и нечто вроде улыбки обрисовалось под густыми черными усами, покрывавшими его поблеклые губы.
В эту минуту в таверну вошло новое лицо.
Этот новый посетитель был человек лет тридцати двух высокого роста, крепкого сложения и с беззаботной физиономией. С торжествующим видом носил он новую, очень яркую и очень пеструю ливрею — зеленый жилет с серебряным галуном, красные панталоны и пурпурный кафтан с серебряными галунами по всем швам. На его напудренных и взбитых волосах была надета набекрень шляпа с великим множеством галунов. Полные икры его красовались в белых чулках, а на башмаках светились огромные серебряные пряжки. Широкое и румяное лицо этого незнакомца не было лишено некоторого рода правильности, но представляло выражение вместе и надменное и низкое, не нравившееся с первого взгляда. Это было лицо лакейское в полном смысле слова.
Появление незнакомца в таверне, обыкновенные посетители которой нам уже известны, произвело эффект, даже, может быть, гораздо больший, нежели он желал. Почтенные клиенты таверны «Марс и Венера» держались принципа равенства, и вид великолепной ливреи раздражал их нервы, напоминая им, что на свете были знатные и богатые люди, которые держали у себя слуг, между тем как они должны были сами служить себе.
— Зачем явился сюда этот попугай? — спросил один шутник, остроумно намекая на красный и зеленый цвета ливреи лакея.
— Скажи лучше — рак!.. — отвечал другой.
— На нем столько серебряных галунов, — вскричал третий, — что нам хватило бы их на вино на целых три дня!..
— Вон, попугай!..
— Вон, рак!..
— Да… да… пусть он убирается отсюда…
— Только пусть оставит здесь свое красное платье; мы пропьем его галуны!..
Едва были произнесены эти последние слова, как полдюжины висельников окружили несчастного лакея, который, потеряв всю свою самоуверенность и вовсе не думая употребить свою физическую силу, чтобы отделаться от докучливых, жалобно повторял:
— Друзья мои… мои добрые друзья… позвольте мне объяснить вам, что я из ваших… что вы найдете во мне старого товарища…
— У нас нет друзей между лакеями… — отвечали хриплые и угрожающие голоса.
— У нас нет товарищей в ливреях!..
— Мы пропиваем галуны, а не носим их!..
— Но еще раз позвольте сказать вам…
