Читаем без скачивания Султан и его враги. Tom 1 - Георг Борн

Напротив алтаря в центре обширной церкви находилась христианская кафедра. На некотором расстоянии от нее помещался теперь Минибар, кафедра мусульман, предназначенная для богослужения каждую пятницу, с нее-то проповедник, называемый хатибом, провозглашал молитву за султана. Настоящие же проповеди, временами проходящие здесь, произносятся с христианской кафедры, причем хатиб поднимается на нее с деревянным мечом в руке, как знаком победы пророка. Два знамени на кафедре — одно направо, другое налево — означают победу ислама над христианством.

Со времен Мурада III установлены здесь две огромные мраморные вазы в нижней части здания, каждая из которых содержит до тысячи мер воды. Каждый день спи наполняются свежей водой и похожи на огромные кропильницы.

На шпилях минаретов ярко сверкают золоченые серпы луны, самый большой находится на некогда осененном крестом главном куполе как вечный, далеко бросающийся в глаза, символ торжества полумесяца. В ясную погоду на двадцать миль кругом виден он с моря, как светлая точка, словно напоминая всем остальным народам Европы, что в одной ее части и теперь еще вместо креста господствует враждебный им символ. В Айя-Софии находятся три, посещаемые многими, мусульманские святыни: светящийся камень, холодное окно и «потеющая» колонна, почитаемая в народе как чудо.

«Потеющая» колонна находится налево у входа, в ведущих на паперть северных воротах храма, а выступающей на ней влаге приписывают чудодейственную, целебную силу. Появление этой влаги легко объясняется тем, что эта песчаная колонна вбирает в себя много паров из воздуха, а затем, при сухом воздухе, выделяет воду на своей поверхности. Это обстоятельство и теперь еще дает возможность наживаться некоторым слугам ислама: каждую ночь они смачивают колонну водой.

Недалеко от тех ворот мечети, через которые въезжает туда из сераля султан, и вблизи Мираба расположено выходящее на север окно, постоянно холодное, у которого знаменитый Шейх-Ак-Шамиддин, наставник Магомета II, впервые излагал в этой церкви Коран. С этого времени место это стало священным для всех учителей и проповедников ислама. Еще известный турецкий путешественник Эвигия в своих описаниях Константинополя упоминает о чудесном действии холодного окна. И теперь еще верят, что своей прохладой оно доставляет особенную мудрость учителям. Проникающий в это окно свежий северный ветерок поддерживает его прохладным, а весьма понятно, что в свежем, прохладном месте и учителя, и слушатели чувствуют себя бодрее и сообразительнее, чем в других местах с жаркой, удушливой атмосферой.

Светящийся камень находится в верхней галерее. Это светлый, прозрачный камень, многие принимают его за оникс, но на самом деле эго не что иное, как кусок персидского мрамора, который вбирает в себя солнечные лучи и искрами отражает их.

Чудо светящегося камня — ничто в сравнении с чудесным освещением мечети во время семи святых ночей, в особенности в ночь Предопределения (15-го Рамазана), в которую сходит с неба пророк.

В эту ночь султан с большой процессией является в Айя-Софию и, выслушав богослужение при свете бесчисленного множества разноцветных ламп, возвращается в сераль, а оттуда, как уже было сказано раньше, отправляется в Долма-Бахче продолжать свое брачное торжество. В этот день во всей пышности собираются там все шейхи, имамы, хабибы, мурдины и другие низшие служители храмов.

Самая роскошная из остальных мечетей — это мечеть Солимана Великого, представляющая собой блестящее произведение турецкой архитектуры. Огромный главный купол поддерживается четырьмя колоннами, между которыми по обеим сторонам находятся величайшие в Константинополе колонны, которые в нижней части имеют до тринадцати футов в диаметре. Купол футов на двадцать выше Айя-Софийского, внутренность его также украшена текстом из 24-й суры Корана: «Аллах есть светило неба и земли. Его свет есть мудрость, с которой горит лампа под стеклом. Стекло блестит, как солнце, лампа наполнена маслом священного дерева. Не восточное, не западное это масло, оно светит для всякого, кто только захочет!»

Затем следует мечеть Ахмеда I, из которой всегда отправляется караван в Мекку, потом Магомета II, завоевателя Константинополя. Мечеть эту строил греческий архитектор Христодул и в награду получил от султана всю ближайшую улицу. Предание гласит, будто Магомет, рассердившись на Христодула за то, что тот построил эту мечеть ниже Айя-Софии, велел отрубить ему обе руки.

На другой день Христодул пошел к судье с жалобой на жестокий поступок султана. Кади приказал султану явиться на суд. Магомет II повиновался голосу закона, которому должны подчиняться все, без исключения, но при этом взял с собой под кафтан бердыш.

Султан хотел сесть перед кади, но тот приказал ему стоять наравне с истцом. Христодул повторил свою жалобу, объяснив, что столбы и всю мечеть сделал он ниже для того, чтобы она могла лучше противостоять землетрясению, а за это султан велел отрубить ему руки и тем лишил его возможности зарабатывать себе на пропитание. Магомет выставил свой поступок наказанием. На это кади сказал:

— Падишах, блеск часто порождает несчастье! Низкие стены твоей мечети никому не мешают молиться и служить в ней Аллаху! Если бы даже вся твоя мечеть состояла из одних драгоценностей, все равно ничего не значила бы она в глазах Аллаха. Отрубив руки этому человеку, ты сделал противозаконный поступок. Он не может больше работать! На тебе теперь лежит обязанность заботиться о его семействе! Что скажешь ты на это?

— Что правда, то правда! — отвечал султан. — Пусть решит закон!

— Закон, — продолжал кади, — определяет отрубить тебе руки в случае, если тот человек не согласится на полюбовную сделку!

— Я согласен выдавать ему ежегодную пенсию из общественных сумм, — возразил султан.

— Нет! — вскричал кади. — Не из общественной казны! Твоя вина, ты и в ответе, вот мой приговор!

— Ну, так я готов каждый день давать ему по двадцать кусков золота, довольно будет этого?

Архитектор удовольствовался этим вознаграждением, и тяжба была прекращена.

Тут только воздал кади должное почтение султану.

— О, судья, счастье твое, что ты беспристрастно решил это дело, если бы ты, из уважения к моему сану, вынес приговор не в пользу архитектора, я убил бы тебя вот из этого бердыша! — сказал тогда султан.

Замечательны еще и странные названия некоторых мечетей, которыми они обязаны своему происхождению. Одна из них называется Тадки-Джедим (прими, я съел бы это). Она лежит недалеко от Псаматийских ворот и, должно быть, была воздвигнута кутилой, который, внезапно раскаявшись в своем чрезмерном обжорстве, стал ежедневно откладывать в шкатулку те деньги, которые использовал прежде на еду, скопив таким образом значительную сумму, и на эти деньги построил мечеть. Когда слуга подавал ему меню, он, вместо того, чтобы заказывать блюда, бросал деньги в шкатулку со словами: «Прими, я съел бы это».

Другая мечеть носит название Лити-Богадата (шесть пирожков). Она была основана придворным булочником султана Магомета II, обязанным ежедневно доставлять к его столу шесть горячих пирожков и за то получившим монополию на торговлю мукой. Он сильно нажился за счет бедняков и в старости для облегчения своей нечистой совести построил мечеть.

Рассказывают, однако, что жертва эта нисколько не помогла лихоимцу: после окончания стройки взбешенный народ ворвался в булочную и потопил его в квашне.

После этого беглого очерка турецких церквей вернемся к султанше Валиде. Как мы уже знаем, она отправилась в Айя-Софию и там, совершив свою молитву на женской галерее, пошла на паперть.

Невдалеке в тени колонн стоял Шейх-уль-Ислам.

Императрица-мать направилась к нему. Заметив это, Мансур со всеми знаками глубокой преданности тоже пошел к ней навстречу.

— Я вижу, что ты пришел на мой зов, мудрый шейх, — заговорила императрица-мать, — проводи меня немного по улице, мне нужно задать тебе один вопрос.

— Кажется, светлейшая государыня хочет удостоить меня своим доверием. Это такая честь для меня, что я прежде всего спешу изъявить ей свою благодарность, — отвечал хитрый Шейх-уль-Ислам, для исполнения замыслов которого надо было сделать императрицу-мать своей союзницей.

— Да, я хочу довериться тебе, мудрый шейх! В первый раз после продолжительного молчания я снова обращаюсь к тебе. Придворные интриги разъединили нас, — говорила султанша Валиде, возвращаясь в сопровождении Мансура-эфенди в сераль, — я очень рада, что наступила наконец перемена в наших отношениях!

— Может ли кто-нибудь, кроме меня, оценить твою благосклонность, светлейшая государыня, я всеми силами постараюсь доказать тебе свою преданность!

— Ты сейчас узнаешь, зачем я позвала тебя, — продолжала императрица-мать. — Я пришла в интересах нашего могущественного султана или, лучше сказать, меня привлекла сюда забота о престолонаследии! Ты не хуже меня знаешь о недостатках нашего законодательства в этом отношении, и мое единственное желание — изменить существующие у нас по этому вопросу постановления и тем успокоить моего державного сына. Ты молчишь, мудрый шейх?