брат Анней Мела, две видные фигуры этой семьи, также позволяет предположить, что Сенека был как минимум соучастником.
Нерон, как рассказывает Тацит, с радостью уловил легкое подозрение в отношении Сенеки, потому что уже давно хотел убить его[1297]. Однако повода для расправы не было и сейчас. Натал лишь заявил, что Пизон послал его к Сенеке, чтобы упрекнуть его в отказе принять Пизона, и Сенека дал загадочный ответ, что его жизнь зависит от благополучия Пизона. Нерон намеренно истолковал этот ответ как готовность к совместным действиям с целью захвата власти. Хотя это мог быть и просто несколько искаженный вариант стандартной римской фразы si vales, bene est, ego valeo: если ты здоров – хорошо, я тоже здоров[1298].
Трибун преторианцев Гавий Сильван (его Тацит тоже причисляет к заговорщикам) был отправлен к Сенеке по поручению императора, чтобы сообщить, что тот должен умереть, но предпочел отправить в дом философа центуриона с несколькими солдатами. Был ли Сенека на самом деле участником заговора, и испугался ли Сильван, что он разоблачит его как единомышленника перед преторианцами? Тацит интерпретирует это делегирование деликатного поручения как проявление недостатка мужества.
Когда солдаты ворвались в дом, Сенека ужинал со своей женой Помпеей Паулиной и двумя друзьями, врачом Статием Аннеем и историком Фабием Рустиком[1299]. Он принял смертный приговор со стоическим хладнокровием, спокойно утешал свою жену и гостей перед лицом неизбежного, что вполне соответствовало его философии. Последовал короткий выпад по адресу Нерона, что, дескать, стоило ожидать, что тот вслед за братом и матерью убьет и своего учителя. Сенека (или Тацит) забывает, что сам помогал спланировать последние этапы акции по устранению Агриппины и оправдал этот поступок в послании сенату[1300]. А отравление Британника произошло в тот самый период правления Нерона, когда он находился под сильным влиянием Сенеки. Возникает вопрос, почему Сенека в тот момент не упомянул об убийстве Октавии: ведь Нерон отдал приказ, когда Сенека уже покинул двор.
Ввиду сложившейся ситуации жена Сенеки Паулина, будучи гораздо моложе его, тоже захотела уйти из жизни, по крайней мере, так описывает это Тацит на основе рассказа симпатизирующего Сенеке Фабия Рустика. Кассий Дион использовал другой источник: Сенека якобы потребовал, чтобы Паулина умерла вместе с ним[1301]. Вместе супруги вскрыли себе вены на запястьях. У Сенеки, которому было почти 70 лет, были проблемы с кровообращением, поэтому ему перерезали вены и на ногах. Чтобы не видеть страданий друг друга, Сенека приказал отвести Паулину в соседнюю комнату. Он сам продиктовал еще несколько фраз, ожидая смерти. Но она все не приходила. Дабы прекратить страдания, Сенека потребовал чашу болиголова, как когда-то, более 450 лет назад, поступил Сократ[1302]. Сенека выпил яд, но кровь почти не текла по жилам, и яд не подействовал. Рабы отнесли его в парную, где он в конце концов задохнулся. Паулина выжила. По словам Тацита, Нерон не хотел проявлять излишнюю жестокость, поэтому приказал спасти жену Сенеки от смерти. Неясно, как Нерону удалось так быстро получить информацию о развитии событий на вилле Сенеки, находившейся в нескольких километрах от него, и как его приказы дошли до виллы.
Сенека вошел в историю своей образцовой смертью. Он выдержал испытание и достойной кончиной разрешил противоречие своей жизни между послушным советником императора и философом-стоиком. В глазах многих поклонников Сенеки, которые восхищались образом, созданным Фабием Рустиком и запечатленным у Тацита, Сенека умер добровольно, честным, совершенно свободным человеком. Это было, пожалуй, самым важным посланием его философии: если последний дар жизни – смерть – можно принять не по принуждению и со страхом, а совершенно осознанно и по доброй воле, то какая же власть над людьми остается у судьбы, богов, тиранов?[1303]
То, как Сенека смиряется с неизбежной смертью, резко контрастирует с быстрым упадком духа большинства заговорщиков в описании Тацита. Конечно, в вопросе о героизме уже в древности зияла пропасть между ожиданиями и реальностью, которая еще больше расширялась в камере пыток. Но Тацит этого не допускает. Для него, как и для многих других римских историков, это проявляется прежде всего в отношении и верности определенным ценностям, за которые стоит умереть, независимо от того, годен человек на что-то или нет. Таким образом, Тацит, когда дело принимало серьезный оборот, делил заговорщиков на тех, кто охотно переходил на темную сторону власти, и тех, кто шел на смерть с высоко поднятой головой или погибал. Среди участников заговора Пизона были примеры обоих типов. Совершенно бесхребетным и откровенно трусливым выглядит префект претория Фений Руф, которого в конце концов во время проводимого им же допроса разоблачил Сцевин. Сцевину надоел этот маскарад, и он сказал Фению Руфу, что тот сам знает все, что желает выпытать у него, Сцевина. По словам Тацита, уже ставший обвиняемым Руф скулил до последнего вздоха.
Смерть Сцевина удивляет Тацита, поскольку сенатор, по общему признанию, смело отправился в объятия смерти, несмотря на то что вел довольно изнеженный образ жизни[1304]. Также весьма достойно (по представлениям Тацита) умерла и вольноотпущенница Эпихарида. Ее самоубийство после жестоких пыток Тацит оценивает как образец мужества и решимости[1305]. Благородно повел себя и трибун Гавий Сильван. Его даже оправдали, но он все же предпочел покончить с собой. Возможно, Сильвана мучили угрызения совести после того, как он стал соучастником самоубийства Сенеки. Примечательно выступление преторианского трибуна Субрия Флава. После долгих запирательств он, наконец, перешел в наступление и заявил Нерону о своих мотивах. Возможно, это были слова Тацита: его ненависть к Нерону возникла, говорит Флав, когда тот превратился в убийцу матери, убийцу жены, возничего, актера и поджигателя[1306]. Таков полный перечень: пять преступлений, одно хуже другого в глазах многих хулителей Нерона. Однако в 65 году Флав не мог с уверенностью говорить о поджоге – Тацит был куда увереннее 40 лет спустя[1307]. Кассий Дион описывает эту сцену почти идентично. Разница лишь в том, что Флав обвиняет Нерона только в игре на лире и управлении колесницей, как будто это действительно самые ужасные пороки императора[1308].
Несмотря на то что Тацит сильно переформулировал события заговора Пизона в литературном плане, это событие, несомненно, стало серьезным поворотным моментом в истории принципата Нерона. В результате прямой конфронтации с императором одним махом были казнены 18 сенаторов и всадников, а еще 13 отправлены в ссылку. Все меньше сенаторов находили аргументы в пользу Нерона, хотя, несомненно, были и те, кому это удавалось. Вероятно, именно в этих кругах зародилась традиция возносить благодарственные молитвы богам и почитать память Нерона.
