Это надо было делать так, чтобы в степи каждый день поправлять маскировку ямы, где он находился. Маскировалась и сама, когда носила пищу, укрывалась белым одеялом, брала с собой еще мешок снегу, чтобы разбрасывать его у ямы, которая находилась в бурьяне, в таком месте, что лучший разведчик, находясь бы здесь, не видел бы места, где прятался брат.
Вокруг ямы аккуратно насаживала полынь, снег выравнивала. Проход был в сторону и закрывался сверху полынью.
Самое страшное пережили.
С самого начала знакомства с Давидом в нашей семье, кроме меня, никто не знал, что он еврей. У меня есть очень хороший брат. Вам когда-нибудь расскажет про него Давид. Он кандидат партии, невоеннообязанный. Когда в тридцать девятом наши войска вошли в Западную Украину, ЦК ВЛКСМ послал его туда на работу. Работал он в Дрогобыче директором райпромкомбината. Я ему верю, его тоже прятала от немцев. Дважды приходили за ним команды СД, и мы давали адреса на другой район. И все-таки я не могла сказать брату, что Давид – еврей, чтобы он случайно не проговорился.
Когда нас освободили от немецких оккупантов, Давид сразу пошел на фронт…
Я прошу Вас не сообщать об этом матери и сестре. Он все время волновался, думая о матери. Подробно об этом не пишу, может быть, когда-нибудь встретимся – расскажу. А теперь лучше не вспоминать прошлое.
Прошу Вас, не пересылайте этого письма матери, я ей напишу другое. Она и так, очевидно, много пережила. Давида считаю своим родным, близким человеком и уверена, что он так считает и меня. Нас соединило большое горе. Пока нас не освободили от гитлеровских кровопийц, мы оба не раз рисковали жизнью. Он – мой муж. Мы нигде не расписывались, но верим друг другу больше, нежели многие, кто законно женится…
Будьте здоровы, привет всем моим родным.
Н. Терещенко Письмо второе
…Ваше письмо я получила. Данюши уже нет. Погиб он за деревней Н. Ивановка на Ровенском шляху. Полевая почта его была 44623. Официального сообщения еще нет, прибыл сюда один раненый воин, товарищ Давида. Я их обоих провожала на фронт.
Я выплакала свое горе и вот пишу Вам письмо. Теперь вот что: ради всего, что является для Вас родным и святым, прошу Вас сделать так, чтобы это сообщение не дошло ни до матери, ни до сестры. Это моя последняя просьба к Вам. Я им буду писать и сообщу, что Давид пошел на фронт и больше от него ничего не получала. Он написал мне письмо 13 марта 1944 года, а 24 марта я уже получила известие от одного бойца, что Давид погиб. Вашему брату Борису я тоже ничего не написала. Он сообщал мне, что ранен, и я не хотела нервировать его этим письмом. Из Омска от Иосифа Борисовича я получила два письма, но им тоже ничего не сообщаю. Лучше было б, чтоб вы все не знали, что Давид был спасен, постепенно вы бы забыли, а теперь новое горе свалилось на нас. Он просил тогда, чтобы я написала письма всем родным, что он жив, но я сначала не послала, а он настаивал, и я написала.
Так тяжело, так тяжело, если бы кто знал, как он переживал, как он ждал освобождения и так недолго прожил! Если будете в Кировограде, расскажу обо всем.
Если бы можно было, чтобы мать приехала ко мне, я бы за ней смотрела и ходила, как родная дочь…
Вот и все. Будьте здоровы.
Ваша Н. Терещенко г. Кировоград, Балковский переулок, 17 [20 июня 1944 г.]
Судьба
Воспоминания Ф. Крепак, жены инженера из г. Днепропетровска
[411]
Я – жена инженера П. И. Крепака, проработавшего на заводах Днепропетровска свыше двадцати лет. Во время эвакуации мой муж был направлен в Таганрог на завод имени Андреева. Муж страдал язвой желудка, в Таганроге кровавая рвота приковала его к постели. Я не могла его оставить. 17 октября 1941 года немцы заняли Таганрог. Три дня спустя приказ: евреям носить повязки с шестиконечной звездой, из города не выходить под угрозой расстрела.
Мы решили уйти из Таганрога[412]. За городом нас остановили жандармы: «Юде?» Нам удалось пройти. Я умею шить, шила в деревнях, нас кормили. Шли по тридцать пять километров в день. Октябрь, начались дожди, ноги вязли в глине. В селе Федоровка нас тепло встретила казачья семья. Потом мы попали в немецкое село, там староста немец – родился в России; у нас забрали одежду, избили мужа, плевали ему в лицо. Мой муж – украинец, а ему пришлось испытать судьбу еврея. Прошли еще много сел, крестьяне нас предупреждали, как обходить немцев. Карань (это греческое село), целый день шел дождь; старая гречанка нас приютила, просушила одежду. По дороге к Пологам пришлось сделать большой обход: в Орехове был карательный отряд. Крестьяне были перепуганы, и приходилось ночевать под открытым небом. У сынишки начался жар, ему всего одиннадцать лет, а я тогда подумала: «Слава богу, умрет своей смертью!»
В Пологах нас приютили, дали сыну валенки. Есть на свете много хороших людей. Прошли Синельниково и добрались до Игрени. Там нас остановил немец, тщедушный, с красными глазами. Он выворачивал у проходивших мешки и забирал, что хотел. Если кто-нибудь ему не нравился, он кричал: «Юде» и убивал на месте. Нам снова повезло: мы проскользнули. В Игрени, дождавшись темноты, мы прошли к родным мужа. Меня сразу спрятали, а соседям сказали, что вернулся муж с сыном. В Игрени еще были евреи, но через три дня их увезли в колонию для душевнобольных. Я ушла на Амур, к тетке мужа, нас ласково приняли. Но несколько дней спустя стали искать евреев и там. Муж ночью перенес меня в мешке через Днепр на окраину Днепропетровска, к своим родственникам. Там я прожила зиму. Я ни с кем не встречалась, а если кто-нибудь приходил, пряталась в погребе или под кроватью. Пошли слухи, что наши приближаются. Тогда муж снова тайно перетащил меня на Амур. Потом мы пошли в Игрень.
В доме родителей мужа поселились немцы. Я жила рядом с ними, я слышала их смех, топот сапог и ждала смерти. Пришла весна, но я ее не видела. Наконец немцы выехали из дому. Я надела костюмчик сына, он мне был как раз впору, и вышла в сад, но после долгого заточения не выдержала – лишилась чувств.
Иногда муж, прикладывая ухо к земле, говорил мне, что слышит стрельбу дальнобойных пушек, тогда подымалась надежда. А в Игреневке искали спасшихся от расстрела евреев. Пришли к родителям мужа. Меня спрятали в кровать, под перину. А в другой раз – ночью постучали. Мы решили, что это немцы. Муж покрыл меня периной и сам лег на перину, сказал, что его снимут только мертвым. А выяснилось, что это пришли за медицинской помощью к сестре мужа, она врач. Начались повальные обыски. Немцы объявили, что за укрывательство евреев – смертная казнь. Тогда я решила покончить с собой. Я попросила у сестры мужа морфий, сказала ей, что это на тот случай, если попаду в руки немцев, а потом приняла яд, но приняла слишком небольшую дозу, помучилась и осталась жива.
Мать мужа отвезла меня снова в город. Надежды на спасение было мало: фронт был под Сталинградом. Тетка мужа приняла меня тепло, она очень хороший человек, кроме меня, она спасла дочку инженера Гольдштейна и еще одного еврея. Я просидела несколько месяцев на чердаке. Потом приехал муж и увез меня на станцию Долгинцево. Там я работала – шила, считалась я полькой.
Ненависть к немцам у крестьян росла, угоняли многих в Германию. Пошли слухи, что наши приближаются. И вот я действительно услышала стрельбу дальнобойных, никогда в жизни я не слышала такой прекрасной музыки! А немцы забирали мужчин, угоняли на запад. Муж вырыл под полом яму, мы выносили землю ночью. В этой яме он просидел два с половиной месяца. 22 февраля Красная Армия освободила Долгинцево. Я не могу описать, что со мной было, когда я увидела первого красноармейца!
На следующий день мы поехали в Днепропетровск. Там я узнала, что фашисты убили всех моих родных. Мой муж умер два дня спустя, он так ждал освобождения, а прожил на советской земле всего два дня. Я осталась с сынишкой.
1944
Спасение евреев местными жителями в Староженцах Черновицкой области
Рассказы уцелевших
[413]
В Староженце Черновицкой области до войны проживало свыше трехсот еврейских семейств[414]: это были в большинстве ремесленники, рабочие и служащие местных предприятий. Захватив город, немецко-румынские фашисты принялись выселять евреев в Транснистрию, где были созданы специальные гетто.
На третьей неделе своего владычества захватчики издали приказ, предписывавший всему еврейскому населению в определенное время явиться на Вокзальную площадь, взяв с собой лишь самое необходимое. За нарушение приказа угрожала смерть.
