– Каким образом?
– До сегодняшнего дня я думал, что буду единолично пользоваться аппаратом. Но вы проявили качества, достойные компаньона. Я предлагаю вам союз.
– Программа действий, профессор?
– Вы серьезно? Я полагал, что вы попросите хоть несколько минут на размышление. Впрочем, способность решать быстро и безошибочно – ваша сила. Программа такова. На первых порах – и здесь ваша роль неоценима – мы выберем нескольких подходящих людей, спрячем их, будем о них заботиться, кормить их и поить, мыть и чистить. Ведь их тела – наши платья, которые мы будем носить по мере надобности, а потом вновь складывать в гардероб. К роли Бога надо привыкнуть, комиссар!
– Скорее к роли дьявола.
– Вы шутите?
– Зачем? Но скажите, профессор, какие вы можете дать гарантии, что меня не ждет судьба Лео Лансэре, если я покажусь вам «щепетильным»?
– Я ждал этого вопроса и, честно говоря, не понимал, почему вы с ним медлите. А какие гарантии можете дать вы, комиссар?
– Аппаратура в ваших руках, профессор, она спрятана вами и, вероятно, не в том доме, где вы живете, и даже не в вашей лаборатории.
– Разумеется.
– Вот вам и гарантия вашей безопасности. А моей?
– Вам придется, комиссар, поверить мне на слово.
– Этого мало, – твердо сказал Гард.
– Вы торгуетесь, что говорит об искренности ваших слов.
– До искренности еще далеко, профессор, – сказал Гард. – Если вы хотите, чтобы я был до конца искренен, поднимите руки.
– Что?!
– Руки! – крикнул Гард, мгновенно вскинув пистолет на уровень груди профессора Грейчера.
Профессор медленно поднял руки, с удивлением и ненавистью глядя в глаза комиссару. Гард вышел из-за стола, приблизился к Грейчеру и профессиональным движением стал ощупывать его тело.
– В левом боковом кармане, – прохрипел Грейчер.
Из левого бокового кармана Гард извлек большие серебряные часы, напоминающие по форме луковицу.
– Не открывайте их! – предупредил профессор. – Они срабатывают немедленно!
Когда они вновь успокоились, рассевшись по своим местам, Грейчер утомленно произнес:
– Вы удивительный человек, комиссар, вы догадались даже об этом…
– А вы полагали, что я всерьез думаю, будто аппаратура занимает целую комнату?
– Увы! – признался Грейчер. – Что вы теперь со мной сделаете?
Вместо ответа Гард нажал кнопку. В кабинет вошел Таратура.
– В камеру три.
Профессор встал.
– Простите, комиссар, – сказал он упавшим голосом, – но отплатите мне за откровенность откровенностью: каким образом вы пришли к пониманию парноубийства?
– Вы правы, Грейчер, теперь и я могу быть с вами вполне искренен, – улыбаясь, ответил Гард, держа серебряные часы за цепочку и крутя их вокруг пальца. – Но похвастать мне нечем. Я мог бы поблагодарить за открытие элементарную логику… Но это уже не ваша забота.
Грейчер повернулся и пошел из кабинета прочь. В дверях он остановился, посмотрел на Гарда и странно спокойно произнес:
– И все же вы глупец, Гард!
Таратура и комиссар весело рассмеялись.
– Благодарю вас, профессор, вы чрезвычайно любезны! – успел крикнуть Гард.
У Гарда было отличное настроение. Он прошелся по кабинету легкой, почти танцующей походкой и подошел к окну. Все было прекрасно – все, все, все! Начинался день. Тихий, солнечный день. Двор полицейского управления то и дело пересекали какие-то люди, на секунду задерживаясь рядом с дежурным. За решетчатой оградой стояли автомашины, среди которых обращал ни себя внимание белый «мерседес». Когда Гард хотел было вернуться к столу, он неожиданно увидел Таратуру, пересекающего двор. «Куда это он?» – подумал Гард и, высунувшись из Окна, крикнул:
– Таратура!
Помощник Гарда поднял голову, улыбнулся и весело помахал рукой. Все это он сделал на ходу, не останавливаясь, и что-то странное почудилось Гарду в походке Таратуры, или в его улыбке, или в его одежде, – комиссар не мог понять, в чем именно. Между тем Таратура подошел к дежурному, что-то сказал ему и вышел за пределы двора. Через секунду он уже сидел в белом «мерседесе». Гард оторопело смотрел на своего помощника, и вдруг его как током ударило: Таратура был не в своей одежде! Мощное тело инспектора обтягивал узенький костюм, ноги сжимали явно чужие туфли, изменяющие походку, а галстук неимоверно стягивал горло, оттого-то все выражение лица Таратуры, несмотря на улыбку, показалось Гарду каким-то задушенным, не своим…
О Боже, да это же костюм профессора Грейчера!
Ничего не понимая. Гард бросился к столу и быстрым движением выдвинул средний ящик. Наверху, на папке, лежали серебряные часы. Схватив их, комиссар открыл крышку. Футляр был пуст!
Небольшая тюрьма «для местного пользования», как называл ее комиссар Гард, размещалась в полуподвале полицейского управления и вызывала бесконечные споры на всех архитектурных конгрессах. Одни считали ее гениальным произведением утилитарного зодчества, другие обвиняли ее автора в примитивизме. Среди заключенных тоже не было единого мнения. Те из них, которые предпочитали одиночество и попадали в камеру, чтобы поразмыслить о прошлом и будущем, выражали недовольство тюремной архитектурой. Зато воры, грабители и убийцы, привыкшие к веселому обществу и боящиеся остаться наедине с собой, лишь в превосходных степенях оценивали тюрьму: время здесь шло для них незаметно и весело.
А дело было в том, что архитектор, создавший столь уникальный полуподвал, был ярым поборником социальной справедливости. Он считал, что если уж человек попадает в это милое заведение, то он должен покинуть его лишь после полного торжества справедливости. Преступник должен отсидеть свой срок день в день и ни в коем случае не сбежать на волю. И поэтому он спроектировал полуподвал наподобие средневекового собора, акустике которого мог позавидовать любой современный концертный зал. Каждый шорох в каждой из ста пятидесяти четырех камер усиливался настолько, что два надзирателя, находящихся в дежурной комнате, могли отчетливо представить себе, что в данный момент делает любой из ста пятидесяти четырех заключенных. Вот один насвистывает песенку, другой справляет нужду, третий почему-либо мычит или естественным образом кашляет, четвертый сочиняет стихи, а пятый пилит решетку. Когда однажды все заключенные, сговорившись на прогулке, устроили шум во всех камерах одновременно, им все равно не удалось сбить с толку надзирателей, поскольку в том-то и заключалась гениальность зодчего, что он ухитрился все шумы точно рассортировать по происхождению.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
