Поднялся. Одним движением пересек разделявшую нас комнату, взял меня за воротник и поставил на ноги; перед глазами у меня потемнело, я потерял из виду нависшее надо мной свирепое лицо. Хоть бы глаза сохранили осмысленное выражение, хоть бы не быть похожим на безответную куклу…
Пальцы Солля разжались. Я сполз обратно в кресло; спустя минуту перед глазами у меня забрезжил рассвет. Едва прозрев, я разглядел Солля, на котором двумя гирьками висели две его дочери – родная и названая.
– Оставь, не трогай, оставь!..
– Сожалею, – сказал я хрипло. – Сожалею, что доставил вам столь неприятные минуты.
Солль наградил меня взглядом, от которого можно было превратиться не то что в камень – в стекло. Легко волоча за собой вцепившихся в его плечи женщин, шагнул к двери:
– Алана, мать заждалась. Танталь, дом требует твоего присутствия… Карета у ворот. Поехали.
Алана наконец-то выпустила руку отца. Отпрыгнула назад:
– Я не поеду… без Ретано. А ему нельзя ехать, ему надо лежать!
Солль резко обернулся:
– Алана, я слишком долго и слишком много тебе позволял. Теперь я велю, а ты делаешь. В карету!
Последние слова он почти выкрикнул, и сила приказа была такова, что Алана, как заведенная, сделала шаг к двери.
– Эгерт, выслушай! – Это вмешалась Танталь. – Ты же не можешь не выслушать нас, ведь мы же…
Эгерт распахнул дверь, и Танталь прикусила язык, опасаясь свидетелей. Алана, опомнившись, отпрыгнула назад.
– Аген! – рявкнул Солль, выставляя из комнаты Танталь. – Уходим!
– Я не поеду, – сказала Алана, и мне на мгновение показалось, что вернулись прежние времена и передо мной стоит скверный упрямый подросток.
Солль ничего не сказал. И конечно же, не взглянул в мою сторону.
Он попросту взял мою жену в охапку и легко, как котенка, вынес прочь.
– Ты не име… пра-а…
Грохнула, захлопываясь, дверь.
* * *
Так закончилась история моей женитьбы.
Я, которому оставалось жить меньше месяца, не должен был гневаться на судьбу. Скорее мне следовало благодарить Солля за своевременное решение – он поступил как умелый и жестокий хирург. Милосердный до жестокости…
Так думал я в минуты слабости. Сказалась большая потеря крови; тем временем прошел день и другой, и обмелевшие было красные реки понемногу восстановили свое полноводье. Усталую покорность судьбе будто смыло горячим течением; во мне проснулся оскорбленный супруг. Потому что нет таких законов, по которым мужнюю жену мог уводить силой кто бы то ни было – хоть бы и ее родной отец…
Хозяин был рад моему отъезду. Он даже не умел скрыть этой радости; последние дни были для него черными днями убытков, и, обязанный проявлять ко мне внимание и щедрость, он втайне скрежетал зубами. Он бы вышвырнул меня раньше, если бы не страх перед полковником Соллем; зато на радостях от моего отъезда он забыл взыскать с меня за прокорм лошади.
Первым делом я отправился в конкурирующий трактир, где осталась наша карета, и попытался разыскать кучера; оказалось, что кучер продал карету и смылся вместе с денежками. Старший сын из по-кроличьи многодетного семейства решил, вероятно, завести собственное дело; я со вздохом пожелал ему удачи, прикупил снеди и, покачиваясь в седле, шагом двинулся на юг, по направлению к городу.
ГЛАВА 16
Все, способные удержать в руках хотя бы лопату, выползли из поселков в поле. Люди, чье пропитание составляла земля, спешили вытянуть из душистых черных развалов все, какие можно, соки; по дорогам теперь носились только гонцы да бездельники, да еще важные господа, никогда не нюхавшие чернозема. Я был сам себе господин, гонец и бездельник.
Голова кружилась немилосердно; сам не знаю, как я удерживался в седле. Ехать приходилось медленно, и копошащиеся на пашне работники провожали меня удивленными взглядами. Бездельник, да еще и пьяный с самого утра.
В полдень дорога была пуста; солнце припекало почти по-летнему, грязь давно высохла, обратившись в пыль, и потому я заметил сперва пыльный шлейф и только потом – всадника. И тоже, кажется, пьяного – лошадь время от времени упиралась, мотала головой и делала слабые попытки сбросить раздражающую ношу.
Потом мне показалось, что это мальчишка.
Пелена упала с моих глаз только тогда, когда мы почти поравнялись. Я натянул поводья и спрыгнул в пыль, и успел как раз вовремя – скверная лошадь под маленьким всадником решилась-таки на подлость, и я, подскочив, поймал падающего человека у самой земли.
– Р-рета-ано…
Минут пять мы лежали на разогретой солнцем обочине. Моя лошадь смирно топталась рядом, лошадь Аланы придется потом ловить; моя жена никогда не была хорошей наездницей. Верх мужества с ее стороны – оседлать такое своенравное животное…
Ее волосы переплетались с незапыленной, едва увидевшей солнце травой. Ее пальцы перебирали щетину на моих ввалившихся щеках; Светлое Небо, почему я отправился в путь небритым?!
Некоторое время мы исступленно извинялись друг перед другом. Мы с наслаждением просили прощения за все мыслимые и немыслимые грехи; не знаю, во что вылился бы наш экстаз раскаяния, если бы Алана не нащупала на моем затылке поджившую рану и не заплакала, на этот раз из жалости. Два глупых голубя на обочине большой дороги – вот кем мы были, разумные и выдержанные в общем-то люди.
Потом земля выдала далекий стук копыт, и Алана рывком села.
– Гонятся, – сказала она едва ли не с гордостью. – Ретано, а давай пришпорим так, чтобы они неделю гонялись, а?
Если учесть мою разбитую голову и Аланины навыки верховой езды, то предложение прозвучало более чем смело.
– Алана… – начал я осторожно. – А ты уверена… ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО меня простила… за ТАКОЕ?!
Она взглянула мне в лицо и вдруг нахмурилась:
– Ты хочешь сказать, что приличная женщина не простила бы? Что ТАКОЕ не прощается, да? Что я липучка, овечий хвост, репей, прицепилась к тебе… несмотря ни на что?!
Безмятежное солнце подернулось тяжелой ватной тучей.
– Да ничего такого я не хотел сказать! – Я поднялся вслед за ней. – Какой мне был бы смысл доживать эти дни, если бы не…
Ее лицо снова изменилось. На этот раз его преобразил не гнев – страх.
– Алана, – сказал я поспешно, – а отец… Танталь говорила с твоим отцом насчет этого… Скитальца?
Топот копыт стал отчетливее. По дороге приближался, пыля, небольшой воинственный отряд.
* * *
Танталь снова поразила меня – в который раз. Я уверен, что если бы не она – Эгерт Солль не сказал бы мне больше ни слова. Ни при каких обстоятельствах. Ни о чем. Никогда.
О чем она талдычила ему эти три дня? Как убеждала? И ведь ей самой требовалось время, чтобы ОСОЗНАТЬ совершенное мной – и если не простить, то хотя бы смириться…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
